Борозды

Повсеместно чувствовать за собой пристальный взгляд зелёных внимательных глаз постепенно вошло в привычку и не вызывало вроде бы прежней дрожи. Иногда, конечно, находила паранойя, Македонскому начинало казаться, что Мудрая Кошка что-то пронюхала из того, что ей лучше бы не знать, или на самом деле знала обо всём с самого начала, просто пока молчала, но каждый раз он приходил в себя. В конце-концов, Сфинкс - человек, такой же человек, как каждый в Четвёртой, просто он знает настоящего Македонского, как никто из них не знает, да заставляет вечно разговаривать о всякой ерунде, чтобы Македонский не потерялся. Но... «Если хочешь остаться с нами, то никогда — слышишь? — никогда никаких чудес». Здешний Цербер, египетская Кошка, сторожащая вход в Дом, мудрый, лысый Сфинкс, говорящий Македонскому его не бояться. Но Македонский всё равно боялся, знал, что не нужно, но боялся, хоть иногда и до смешного храбрился. Например, как тогда, перед этой девчонкой-обманщицей... — Не разозлится, — говорил он. — Никто из них. А потом трясся при каждом косо брошенном взгляде. Но Чудо лезло из него, оно упорно рвалось наружу вместе с каждым выдохом, протискивалось между клетками эпидермиса, оставалось на дне чашки из-под кофе. И если раньше Македонский думал, что прежде всего в Чуде нуждается Волк с его жгучей, ядовитой болью в позвоночнике почти каждую ночь, то со временем он разглядел человека, боль которого была гуще и чернее настолько, что походила на нефть. Человека, который волочил своё существование с ней, болью, на равных. У Стервятника, кажется, чёрное вылетает даже с кашлем и течёт вместо слёз. Чернильными мазками остаётся на его светлых волосах и чужих веснушчатых холодных щеках, когда Птица легко поводит по ним своими тонкими пальцами в перстнях. — Понял? — улыбается он. А в уголках рта его и на острых зубах черным-черно и блестяще в свете луны, впрочем, это видение сразу же смаргивается. — Да, — отвечает Македонский. — Ничего сложного. — Это потому что мы только начали, — Стервятник изящно тасует колоду, ловко управляясь с картами, как заправский фокусник. Клетчатые рубашечки мелькают среди его белых пальцев и чёрных когтей, перстни стучат друг о друга. — Раз уж комбинации ты запомнил, теперь сама суть. Запомни, что во время раздачи выгоднее иметь позднюю позицию, чтобы отслеживать шаги своих соперников. Это не правила игры в покер, а скорее... своеобразный тактический ход. Тузы и дамы летают перед зачарованными крапчатыми глазами, расплываясь и сходясь, Македонский обхватывает себя за плечи. Приятный глубокий тембр Папы Птиц едва ли не усыпляет, подоконник кажется как никогда комфортным, но Мак упорно постигает азы покера, потому что «каждый уважающий себя молодой человек должен уметь играть в карты». В один момент Македонский некультурно засматривается на рот Стервятника вместо того, чтобы глядеть вниз на происходящее с колодой, и Птица это цепко замечает. Его тонкие бледные губы расходятся в острой усмешке. Македонский поспешно краснеет, стыдливо прячет лицо в вороте свитера и слышит тонкий звенящий хохот призрака. Это жутковато, но Маку почему-то кажется, что хохот этот... добродушный, хоть и на самом деле на слух лишённый какой-либо эмоциональной окраски. Македонский понимает это скорее на уровне чуйки. У Стервятника белая кожа наглухо запечатана под темной одеждою, рубашка — на все пуговицы, рукава широкого кардигана — до самой середины ладони. Нефть переполняет всего Папу Птиц изнутри, так, что через край, и укутывает снаружи со всех сторон. Македонский может запросто испачкать ею свои крылья, склеив и утяжелив перья, и никогда больше не взлететь, но он все равно смело кружит вокруг Стервятника синичкою. — Смотри в оба, Македонский, — укоризненно качает головой Птица. Македонский поспешно кивает. Он чувствует пульсирующую туповатую боль в вытянутой ноге Стервятника, и знает, какой она может мучительной быть время от времени, и боится этого момента, потому что не сможет не помочь. Как это воспримет Стервятник? Ужаснётся? Испытает облегчение? Или, может быть, он уже знает о Чуде? Догадывается? Тоже наложит запрет на него, как Сфинкс? — Ладно, на сегодня с тебя хватит, — спустя некоторое время издаёт добрый смешок Папа Птиц, карты исчезают под его рукой, будто бы их и не было. Македонский виновато вздыхает. — Ты будто бы не здесь, Синичка. Тебя что-то гложет? Стервятник откидывает голову на косяк, взметается вверх его острый подбородок — порежешься, если проведёшь пальцем. Македонский прячет глаза от внимательных орлиных зрачков, слова застревают в горле и трутся об связки наждачкой. Руки по привычке лезут ко рту, чтобы зажать между зубов ногти и грызть их до заусениц, но Птица одним каким-то простым, быстрым, но будто бы ленивым движением останавливает их буквально на лету, снисходительно улыбнувшись. Когда он успел так изучить Македонского? — Ты говорил, что мы похожи. Что ты не боишься, — как бы между делом напоминает он. Македонский, не моргнув, отвечает: — Не боюсь. Рука Стервятника так и остаётся на одной из рук Мака, мягко сжимая и поглаживая сухую, выеденную лимонной кислотой кожу. Македонский прячет покоцанные пальцы под чужой ладонью. Слова скребут изнутри горла на выходе. — Просто... у тебя не бывало, что всегда, когда начиналось что-то хорошее... оно в один момент оборачивалось самым худшим твоим кошмаром? — старательно из себя давит, пряча крапчатые. Не видит, но чувствует дуновение сквозняка от лукавого смешка за плечом Птицы. Стервятник дублирует смешок брата одновременно с ним, но от его дыхания лишь тепло и запах сигарет. Он отвлечённо отворачивается к окну. — Ты чувствуешь его? Слышишь? Знаешь, он ведь позволяет это далеко не всем. Немногие ощущают его присутствие вообще, и то, это чаще просто на грани дискомфорта, когда не понимаешь, что именно не так. Но ему ты очевидно понравился. Вон как хихикает. Македонский не знает, как реагировать. Ему должна льстить симпатия призрака или настораживать? — Я уверен, тебе про него рассказали. Скорее всего, Сфинкс. Он с силой проводит по нижней части лица рукой, если бы он не прятал глаза, Македонский захлебнулся бы в стекле, в океане горечи. — Он самое большое моё счастье и самый больной мой кошмар. Македонский и правда захлёбывается, задыхается, а в коридоре вдруг наступает такая мёртвая и безвоздушная тишина, что слышно лишь дыхание двух и ещё одного. Стервятник тянется и оставляет сухой поцелуй на чужих волосах.