Борозды

Рыжий даже со своего лежака видит комки пыли и какую-то липкую чертовщину на полу, шелуху от семечек, капли крови, сигаретный пепел, мелкие камешки и стекло. Стекло — это уже даже опасно, но вставать и убирать что-то по-прежнему лень, как и десять минут назад. Рыжий просто лежит и пялится на отображающий солнечный зайчик осколок от пивной бутылки, довольно крупный, кстати, с острой гранью. Он почти видит, как какой-нибудь Крысёныш вроде Соломона проводит этим стеклышком по его кадыку, распарывая кожу, и эти мысли заставляют уголки его губ на лице ходить ходуном в истеричном манере. Перед осколком появляются знакомые поношенные кеды. На одной из подошв маркером коряво написано «приземлён», и хрен его знает, что вкладывалось в это слово, когда его писали. Шнурки по обычаю не завязаны и небрежно заткнуты за ткань кед на щиколотке. Джинсы неумело и криво подвёрнуты, одна из брючин замазана чем-то белым вроде штукатурки или мела. Это всё - Мертвец, Мертвец с его партаками, синими дредами, бледной кожей и протёртыми рокерскими футболками, не раз ломаным носом, с плечами несоразмерно широкими для узкого тела, проколотыми ушами и вечно невыспавшимся видом. Костлявая рука со сбитыми костяшками поднимает зелёный осколок. Мертвец прикладывает его к своему лицу и смотрит на Рыжего сквозь болотного цвета призму, как тот — на Мертвеца через жёлтую. — Ты прав, Рыжий, так действительно веселее, — говорит Мертвец. У него тонкие, но налитые кровью губы, охристые глаза и тёмные густые брови. — Но порядком искажает. Мертвец двигается к лежаку Рыжего и садится перед Вожаком на корточки, вкладывая в чужую прохладную руку осколок. Рыжий различает изнутри пальцев состайника свежие царапины. Рыжий притараканивает во Вторую непонятно откуда побитый временем ящик. Когда его подключают, обнаруживается, что ловит лишь один канал, где крутят только русские мелодраммы, и то с адской рябью, но Крысятам всё равно нравится. Поздно ночью Рыжий просыпается, когда Мертвец возвращается во Вторую после заседания Карточного клуба. Состайник с матом запинается о чьи-то ноги в проходе, неловко взмахивает руками, восстанавливает равновесие лишь в середине комнаты да так и замирает перед теликом. У него в глазах встают слёзы, но не из-за дущещипательной игры Сергея Бондарчука, а из-за того, что он помнит, откуда этот ящик. Мертвец оборачивается на Рыжего, и тот встречает его взгляд, щурясь от бледного мерцающего света. — Как ты?.. Зачем? — непонимающе моргает он, а перед глазами — ночи в свете чёрно-белых фильмов, ругающиеся из-за сбитого режима Паучихи и оглушающее шипение в случае сильных ветров. Рыжий пожимает плечами. — Всё равно без дела стоял. Такая привилегия только у нас двоих и была. Нынешним посетителям Чистилища телик уже ни к чему. Мертвец чуть болезненно морщится и вновь поворачивается к ящику, чтобы скрыть гримасу. Рыжий хлопает по своему лежаку, подзывая. — Ну, Мертвец, давай, как раньше? — на лице Вожака откровенно плутовское выражение, и Мертвец порывается стереть с чужой физиономии эту дурацкую усмешку, не вяжущуюся с грустными, прекрасными глазами. Он помнит тёплый бок Смерти, его размеренное дыхание и тихий хохот в случае забавных каламбуров. Смерти больше всего нравились, конечно, комедии, потому что он не умел плакать — лишь смеяться. — Был бы тут Смерть, я бы согласился, — говорит Мертвец, продолжая путь к своему лежаку. — Очень жаль. — Да брось ты, Мертвец, дружище, — игриво тянет Рыжий, но Мертвец ложится спиной к нему. Обиделся что ли? И на что? Рыжего заковали в новый корсет, и он морщится, разглядывая себя в зеркале. Корсет видно под малиновым расстёгнутым пиджаком, и это настолько противно смотрится, что Вожак с психом натягивает одну из своих цветастых рубашек и запахивается на все пуговицы под самое горло. Когда Рыжий заходит в туалет отлить, Мертвец стоит у открытого настежь окна, пуская клубы дыма. — Новый фетиш появился? Что мешает тебе курить во Второй? — по пути расправляясь с ширинкой, говорит Рыжий. — Людно. — И с каких пор ты ведёшь себя, как отшельник? — С самых ранних, если ты вдруг не замечал. Рыжий споласкивает руки и задумчиво смотрит на Мертвеца, его худой стан, длинные руки и шею, на красные губы, обхватывающие фильтр, и подёрнутые дымкой глаза. С минуту напряжённо поразмышляв, Вожак встаёт рядом и медленно тянет к себе руку состайника, жадно всматриваясь в охристые. Он неторопливо втягивается от чужой сигареты и нагло выдыхает прямо в лицо напротив. — Свои кури. — А я хочу твои. Мертвец чуть хмурит брови, гадая, какие мотивы у странного поведения вожака, и вдыхает сам, щурясь. Стоило ожидать неладного, потому что Рыжему частенько взбредала в голову всякая хрень... Дотлевающая сигарета так и выпадает из пальцев на подоконник. Рыжий хватает Мертвеца за шею, притягивая его лицо близко-близко к своему, и втягивает дым теперь уже из растерянно приоткрытого рта, мелькая бесовскими огоньками по ту сторону стёкол и будто ненарочно задевая своими губами чужие. Мертвец бьёт наотмашь, по обычаю долго не раздумывает. Ещё и ещё, прямо по лицу, а потом пинает по ногам, а Рыжий смеётся, потому что даже сейчас Мертвец о нём думает и учтиво не бьёт в живот по новому корсету. Мертвец за воротник с размаху впечатывает Рыжего в кафель, потом отстраняет и ещё раз впечатывает, и у того летят мушки перед глазами и звенит в ушах, когда он обхватывает воротник футболки Мертвеца в ответ и осыпает сердитое лицо грубыми кусачими поцелуями. — Сука, какого... Почему ты всегда это делаешь, блять!.. — озлобленно рычит Мертвец, но отстраниться уже не получается, и губы Рыжего мажут по уголкам губ и шее, и теперь роль нападающего сменилась. — Нельзя же так, зачем ты так... Мертвец всё-таки дёргается и ударяет в бок, и это больно, но не настолько, чтобы остановиться, и Рыжий прислоняется к состайнику всем телом, бесстыдно и похотливо трётся об него, его губы лихорадочно собирают маты со рта Мертвеца, а руки крепко и почти привычно прижимают за задницу. Рыжий издаёт нетерпеливый сладостный вой и загоняет Мертвеца в угол, продолжая нападать и рушить оборону, и это хуже всяких драк и даже убийств, вот так вот бессовестно подчинять чью-то волю, так играть на чужих чувствах. Рука Рыжего шарит по худому телу под футболкой, а вторая надавливает на челюсть Мертвеца, и тот с хрипом чувствует внутри рта горячий, гибкий язык Вожака, и ругательства перерастают в заглушенное мычание. Рыжий с размаху и крепко обхватывает чужое твердеющее естество, да так, что Мертвец подскакивает, вскрикивая в его рот. Пальцы Рыжего везде, щипают соски и трутся о ширинку, бегут по резинке и залазят в джинсы, и тогда совсем хорошо и совсем страшно. Мертвец вцепляется в руку Рыжего, его всего заламывает, и он не может не толкаться бёдрами, поддаваясь, не может не двинуть языком в ответ, шумно дыша. — Зачем ты так со мной, зачем... — сбито шепчет он, и руки его дрожат, когда Рыжий присасывается к его шее. Мертвец не может сдержаться и тоже залезает к Вожаку в штаны - там жарко и влажно, очень твёрдо, и Рыжий коротко акает Мертвецу в кадык, широко обводя его языком. Они дрочат друг другу грубо и дёргано, от кафельных стен отлетают хриплые вдохи и выдохи, настолько частые, что как бы оба не свалились от разрыва слабых лёгких. Но не сваливаются. Спускают оба в штаны друг за другом, обпачкав ладони, и замученно скатываются вниз по стене. — Какого хуя наши драки всегда кончаются этим? — сердито давит Мертвец, и его липкие руки крупно дрожат. Рыжий смеётся и, смотря на состайника своими блядскими невозможными глазами, крупным мазком облизывает свои пальцы. Мертвец потрясённо замолкает, сглатывая вязку слюну, в его штанах опять твердеет, но в голове проскакивает напряжённая мысль, когда Вожак шарит по подоконнику и нахлобучивает свои окуляры обратно на нос. — Ты когда успел очки стянуть, сучий сын? Рыжий сыто улыбается, подмигивая. — Когда почуял, что без пиздюлей не обойдётся. Мертвец отворачивается и не смотрит на Рыжего до тех пор, пока тот не домывает руки и не выходит из ванной. — Он все как обычно просчитал, предсказуемый ты недоносок, — шепчет он едва ли не горько, и во рту разливается кислый вкус разочарования.