Борозды

Красивые руки Македонского так же нежны, как листочки гортензии, к которым они прикасаются, и, возможно, так же капризны, потому что стоит ими постирать бельё или помыть окна — как кожа их покрывается новыми всполохами красного. Красивые руки Македонского в незаживающих язвах и с всегда воспалёнными кутикулами. — У тебя душа лежит к живому, а у живого — к тебе, — говорит Стервятник, наблюдая за тем, как алоэ тянется за тонкими пальцами и подставляется под их лёгкие касания. Македонский тут же смущённо одёргивает руку, стыдясь того, что Птица стал невольным наблюдателем довольно интимного момента. У Македонского во всех мелких его телодвижениях прослеживается бесконечная нежность, во всех крапнистых его взглядах, брошенных из-под рыжих прядей. — Не нужно стыдиться любви, Синичка-Македонский, — зубасто улыбается Стервятник. — Кто мы будем без неё? Македонский поворачивает к нему своё веснушчатое лицо и практически бесстрашно отражает кривую улыбку. Стервятник неторопливо раскуривает сигарету на своей кровати. Обычно он не курит в Третьей, да и другим запрещает — это вредно для растений, но сегодня нога разболелась, и передвигаться совсем не хочется. Македонский бесслышной тенью скользит к Стервятнику и садится подле него — но не на кровать, как могло бы ожидаться, а на пол, и в этом его жесте, во взгляде, брошенном при этом снизу вверх, есть что-то такое, что заставляет старую Птицу сладко задохнуться, а ядовито-жёлтые глаза — влажно и липко замерцать в потёмках. Македонский вытягивает тонкую шею, смотря в лицо Стервятнику едва ли не с щенячьей преданностью, и складывает свои руки на его здоровом бедре. Стервятник зачарованно проводит тонкими пальцами в перстнях по шероховатой коже веснушчатых щёк, и Мак ластится к ним, опуская ресницы. — Совсем бесстыжий, — тихо говорит Папа Птиц непривычно глубоким и хриплым голосом, коршуном жадно выцепляя каждую мелкую деталь в мальчишке напротив. Скулы Македонского покрыты лихорадочным румянцем, и он сжимает руки на бедре Стервятника, приоткрывая рот и уже готовясь сказать что-то, но в Третью залетают Птички с ужина, и он упархивает за плечо Папы. Стервятник хмуро прокручивает в руке набалдашник трости, понимая, что, кажется, он упустил что-то непременно важное, и совсем не чувствует странного взгляда Македонского со спины, припорошенного сочувствием и решимостью. Стервятник будто чувствует Македонского на клеточном, а, может, и атомном уровне, потому что совой поворачивает голову едва ли не на 180 каждый раз, стоит Маку едва ступить в помещение или кинуть смущенный взгляд из-под чёлки на обеде. Македонский думает, что, кажется, Птичий Папа достаточно насыщается духовной пищей, потому что ещё не видел, как тот хотя бы притрагивается к чему-то помимо ягод вишни, которые иногда дают на полдник. Он насаживает их на свои острые ногти и поочерёдно отправляет в рот, и Македонского бросает в жар при виде того, как Птица слизывает кисло-сладкие капли с бледных губ и как двигается острый кадык при каждом глотке. Стервятник сидит, сгорбив широкие костлявые плечи и вытянув больную ногу, и любовно смотрит на своих щебечущих Птичек, и, может, Македонский каждый раз даже чуть ревнует его к этим великовозрастным «деткам». Ревнует, и Стервятник тоже чувствует это на клеточном (или всё же атомном?) уровне, потому что разворачивает к Ангелу своё острое лицо и улыбается. Улыбается острозубо и смешливо, но так, как не улыбался никому уже очень долгое время, и, пожалуй, это действует на Мака посильнее любых возможных слов.