Мне запрещено тебя любить

Едва лишь по пустынным коридорам колледжа вновь пронёсся оглушительный звон, предвещающий конец занятий, Маринетт, не дожидаясь последних слов своего учителя, подхватила на руки уже собранную сумку и пулей бросилась к выходу, оставив в воздухе лишь рваное «До свидания». Она понеслась по длинному извилистому коридору, уже заполненному творчески настроенными идти домой учениками, спустилась вниз по лестнице к гардеробу, живо схватила свою ветровку и полетела к выходу, очевидно, планируя одеться уже на улице. Её иссиня-чёрные волосы, едва ли доходившие до плеч, развивались прочь от ветра, внезапно дунувшего в лицо курносой Маринетт на выходе, что заставило её наконец образумиться и всё же накинуть куртку. Глаза же вмиг стали лихорадочно озираться в поисках знакомого человека с пшеничными волосами и глазами, походившими на два больших изумруда. Как хотелось бы ей писать его. В глубине души Маринетт, должно быть, мечтала обвешать целый дом его портретами, настолько этот образ казался ей безупречным. Он словно открыл ей глаза на происходящее, спас от совершенно дурацкого безумного поступка. Маринетт всегда казалась конченой пессимисткой. Она смотрела на мир таким печальным взглядом, с такой жалостью и сожалением, что в её глазах он был сер и невзрачен. Она не видела в нём счастья, повода жить, а существовать Маринетт уже порядком надоело. С девяти лет она рисовала, а вернее писала, будто продала за свой талант душу Дьяволу. Её картины были великолепны, особенно в сравнении со сверстниками, но почти всегда веяло от них непрерывной жуткой тоской, будто каждый раз, когда Лоуренс бралась за кисть, был последним. Будто ей следовало пройти сразу же на эшафот, едва работа будет завершена. Между тем Маринетт действительно желала умереть намного больше, чем жить в мире, где запрещены браки между мужчиной и женщиной. Да, в стране вот уже целый век расстреливали всех, кто имеет хоть какое-то отношение к гетеро связям. Без разбора. Одни лишались жизни за близость, другие — за пылкие речи на глазах у очевидцев, третьи — за хранение дома хоть чего-то, связанного с отношениями между мужчиной и женщиной, хоть маленькой старой потёртой книжонки, в которой писали о том, как когда-то Бог создал Адама и Еву, которые были сосланы на землю и якобы вдвоём воссоздали человечество. Везде царила пропаганда любви к своему полу. В школьных учебниках называли мужчин и женщин, совершивших такой «грех», как любой намёк на близость, дикарями и неотесанным отребьем. Такие строки Мари и вовсе видеть не могла, однажды даже дошло до того, что ей пришлось покупать новый учебник для школы, потому что страницы старого в порыве злости она располосовала лезвием канцелярского ножа. Маринетт остановилась и в растерянности принялась озираться по сторонам в поисках знакомого силуэта. — Кого-то ищёшь? — послышалось внезапно за спиной — и Мари резко обернулась. Прямо перед ней, прислонившись спиной к стене, стоял он. — А-адриан? — она растерянно улыбнулась, пытаясь спрятать в себе, однако, своё волнение. «Да что такое со мной?! — с досадой произнесла девушка про себя. — Прекрати заикаться! Это невежливо!» — Как видишь, — он улыбнулся ей в ответ и в добродушной снисходительности поцеловал тыльную сторону руки Маринетт, отчего она буквально продрогла в неожиданности. Личико девушки покраснело, и она прошептала дрожащими губами: — Ты бы это… Поаккуратнее приветствовал бы девушек. Аморалку пришьют, тебе оно надо? Тут Кастор спохватился; скорее из-за того, что мог подставить таким «вызывающим» поведением собеседницу, нежели из-за собственной безопасности. «Но она такая…» — в голове даже не появлялись нужные мысли от волнения. Внезапно здравый смысл треснул по опьянённой голове блондина, заставив тряхнуть ею. «О, Кастор, ты обманываешь сам себя, — обречённо произнёс внутренний голос. — Тебе ничего с ней не светит. Пора спуститься на землю. Максимум, что эта девчонка может тебе дать, — это дружба, ничего более. К тому же она такая красивая, у неё наверняка есть девушка…» Тем временем Маринетт что-то оживлённо рассказывала Адриану о своём учителе по рисованию, пока они шли вдоль тротуара. Блондин смотрел ей в самые глаза, думая лишь о том, как она прекрасна. —…и потом он постоянно выходит из класса в буфет! Вот просто на каждой перемене! Мне кажется, он что-то скрывает, — губы Маринетт быстро-быстро рассказывали практически обо всём, что могло прийти в голову, лишь бы поддержать разговор. Вскоре она опомнилась и рассмеялась сама над собой, что заставило Адриана вспомнить про то, что Лоуренс вообще умеет разговаривать. — Прости меня, Адриан, — усмехнулась девушка. — Я такая болтушка! Мне только дай повод. — Нет, — Адриан оборвал её внезапно, отчего Маринетт даже вздрогнула. — Нет, мне интересно всё, о чём ты говоришь. — С-серьёзно? — губы всё больше растягивались в добродушной счастливой улыбке. «Да хватит уже заикаться! — с досадой сказала сама себе Лоуренс про себя. — Иначе Адриан подумает, что ты боишься его!» Кастор вызвался проводить внезапно появившуюся практически из ниоткуда подругу и, пока они шли меж домов и жилых кварталов, ни секунды не сводил с неё глаз, в то время как сама девушка без умолку о чём-то лепетала. Наконец, темы совсем кончились, и внезапно Маринетт окликнула вновь замечтавшегося спутника: — Адриан? Тот, спохватившись, поправил на затылке волосы и взволнованно ответил, стараясь при этом не пугать Лоуренс такой странной реакцией: — А? Да-да, я слушаю! — Я только и делаю, что болтаю о себе и своей жизни, — щёки Маринетт заметно покраснели, но Адриан смотрел ей лишь в глаза. Адриан даже не сразу понял, что от него требуют. Будучи юным композитором типичной классической музыки, по стилю чем-то схожей на произведения Людвига Бетховена, и вечно мечтающим о том и о сём, блондину было сложно сосредоточить внимание на чём-то одном, тем более, когда этот прекрасный ангел смотрел прямо ему в душу. Заметив смятение в глазах собеседника, Маринетт рассмеялась и повторила уже почти запатентованную фразу блондина: — Может, ты расскажешь что-нибудь о себе, или мне читать мысли? Это вызвало улыбку не только на лице брюнетки, но и Кастора. — Да что рассказывать? — они машинально свернули в какой-то тёмный переулок, о котором до этого рассказывала Маринетт, говоря, что через него можно прекрасно срезать путь. — Адриан как Адриан, такой же, как и все. — Ну надо же, — усмехнулась Мари, после чего состроила дразняще-милую гримасу, а-ля Эсмеральда. — На кого же Вы учитесь, «Адриан как Адриан»?! — Ну, — незаметно на его лице появился лёгкий румянец. — Я на музыкальном факультете. Попал сюда через конкурс, так бы мои родители в жизни не стали бы платить за такое дорогущее обучение; чего доброго, отправили бы меня учиться на врача или юриста. Они вообще очень странные — мама Гвен часто отвешивает мне подзатыльники за любую оплошность, в то время как мама Хелен тихая, спокойная и никогда не повышает на меня голоса. Честно, иногда удивляюсь, как они вообще сошлись характерами! Последовало еле слышное хихиканье Маринетт, заставившее Адриана улыбнуться. — Ты далеко живёшь? — спросил он вдруг. — Не очень, — спокойно ответила девушка, опустив взгляд на свои ноги. — В паре кварталов отсюда, на Фрит-Стрит. — Не в том ли доме с изрисованным палисадником? — осведомился блондин. — В нём, — усмехнулась Маринетт. — А как ты догадался? — Это было несложно, — пожал плечами Адриан. — Ты прекрасно рисуешь. Просто поразительно! Маринетт едва заметно улыбнулась. На языке у неё вертелся не очень приличный вопрос, что она всё не решалась озвучить его, пока Адриан сам не заметил, что девушка что-то умалчивает: — Маринетт, ты хотела о чём-то меня спросить? — Да. Не знаю, насколько это уместно… — Да брось, ты можешь рассказать мне о чём угодно. Маринетт глубоко вздохнула, собираясь с духом, и резко выдохнула: — У тебя есть парень?