Ruins, ruins, ruins

Зелёная на голубую. Бело-красная под тёмно-коричневую. Домик из таблеток обретает третий этаж. Туда смогут вселиться мухи, пауки или маленькие мыши. Нейтан хранит пилюли в белых бумажных стаканчиках, которые изредка прикарманивает в столовой. Это безопасно. В «Новом завтра» не принято ковыряться в тумбочках пациентов, по крайней мере до тех пор, пока те не проломят череп одному из санитаров. Комнату дядюшки Рэйфа перетряхнули, но так ничего криминального и не нашли. Прескотт не удивился. Все запрещённые вещества у Адлера в голове. Лежат там застарелым осадком, перегноем, илом Западного Нила, пока что-то не запускает химическую реакцию и пар не начинает валить из ушей. Ему не нужны новые, внешние, посторонние, чтобы в один прекрасный момент сорваться и к херам разъебать об обеденный стол башку Ли или господина Пибоди с шапочкой из фольги вместе. Видимо, поэтому Рэйф до сих пор питается в палате. Вернее сказать, сейчас он вовсе не питается, только выводит спираль за спиралью пластиковой ложкой в тарелке с однообразной стряпнёй. Нейтан всякий раз хочет сказать, что опасно призывать ураган, и молчит. В зале, который Адлер зовёт Пыточной, произошло что-то, вернувшее его в постель и подарившее бессрочный больничный Флинту. С тех пор дядюшка постоянно у себя. Его левая нога больше не движется. В первое утро после пробуждения он просит Нейта добыть иголку. Иголки нет, находится только шпилька, невесть каким чудом утаянная от персонала любителем электрических розеток из второй от лестницы палаты. На укол реакции нет. Прескотт говорит, что это от содержимого ампул, которые хранят в запертом холодильнике. Выбор прост: ширяйся или лезь на стену от боли. Адлер кивает, соглашается, но остаётся при своих нерадостных мыслях. Серая тяжёлая взвесь оседает крошечными крупицами в заполненных шипучкой и слезами сахарного клёна радужках. Гэмбл с новым коллегой Троем не возят колясочника на первый этаж, психи в коридоре забывают его лицо и имя, маленькая очкастая докторша уезжает в отпуск, чтобы повидать двухгодовалого сына. В Прескотте нет ни капли жалости. Рэйф всё заслужил. Огрёб по первое число за то, что набожные зовут грехами. Нет разницы и интереса, что именно он натворил, пока гонялся за своей химерой с звенящим монетами хвостом и алмазными челюстями, но наверху всё учтено и посчитано, счета выписаны, запиханы в карманы ряс крылатых коллекторов с огненными мечами. Конечно. Нейт заслужил тоже. И тонущий в фонтане альбом со снимками, и остывающее тело Рейчел на руках, и мудака-препода, и две не добившие пули, и мор китов, и пронесшийся мимо ураган, и этот вот таблеточный домик, и «Новое завтра». Третий час ночи, а Нейтан не спит. Сбивает пальцем кирпичики с верхнего этажа непрочного медикаментозного здания. Внутри всё ноет и выкручивает. Это, наверное, из-за того, что от дядюшкиного локтя остался порядочный синяк на животе. Наутро после происшествия Прескотт вернулся в палату, тщательно ощупал багровеющее пятно, рассмотрел перед зеркалом. Оно практически спрятало нижний шрам от пули, тот, который видно без отражения, тот, что был первым. Ночи паршивые, такими стали после пары слов. Неожиданно, снегом на голову в начале тёплого апреля, пока в общем зале психи смотрят The View, Рафаэль Адлер говорит: — Будет операция. В Остине. Он смотрит в стену. Будто и не с Нейтом говорит, а в очередной раз убеждает себя в верности сделанного выбора. В мятную содовую не долили красителя, кленовый сироп передержали на мадагаскарском солнце. Под глазами, у крыльев носа и в уголках губ полно мимических морщин, а Прескотт опять думает: «Мне никогда таким не стать». К собственному рубежу четвёртого десятка его вечно бесстрастное лицо витринного манекена будет гладким, как коленка. — Говорят, есть шансы. Нейт понимает, что его увезут. Увезут надолго, но скорее навсегда. Поместят в клинику для четырёхколёсных и будут бегать перед ним на задних лапках всем Техасом. Помогут. Пересоберут раздробленные кости, сложат этот хитрый 3-D пазл, непосильный для маленькой очкастой докторши. Опять научат ходить, заботливо поддерживая под локти, не позволяя упасть, чтобы мог снова просирать жизнь на погоню за кладами. А Прескотт так и сгниёт в «Новом завтра» без своего автомата. Или сорвётся. Что вернее — сорвётся. Взгляд крадётся по стульям и креслам, по диванной спинке и белым шапочкам медсестёр к Элли Браунинг. Её губы поют колыбельную, и Нейту приходится до боли ущипнуть себя за руку, чтобы расхотеть прилечь головой к ней на колени, как когда-то — к Рейчел. — У них там работает какой-то тип из Европы. Светило медицины, аватар Гиппократа и вообще без пяти минут Иисус. Где-то между легендой медицинской науки и Сыном Божьим становится очевидно, что всех мозгоправов «Нового завтра» Нейт не глядя сменял бы на Рэйфа. Между ними странный сорт понимания. Между ними родство не кровное, но иное. Как-то ещё в школе физик нёс ахинею про ноосферу, общий разум и прочие штуки, которые понравились бы господину Пибоди. К собственному ужасу, Нейтан стал проникаться его идеями. Ему больше не нужно дослушивать фразы. Он знает, что услышит в следующий момент. — В салки мы с тобой, приятель, не сыграем, но может что-то и выгорит. Если Рэйфа и возвратят в реабилитационный дурдом, то целым. Не здоровым, здоровье своё он оставил на дне Индийского океана, но целым. Самостоятельным. Гордым. Прежним. — Привезу тебе ковбойскую шляпу. И бело-сине-красную летучую мышь со звездой во лбу. Предпочитаешь плюш или искусственный мех? Нейтану двадцать один, а мама до сих пор покупает ему бельё и носки. Парню, в общем-то, плевать — хорошее бельё, хорошие носки, какая разница, откуда они берутся? Другое дело — ковбойская шляпа, тем паче — мышь. Повод отрицательно тряхнуть головой, раз продавить слова не получается. При мысли о дядюшкиной прямой спине и надменно вздёрнутом подбородке, о зубодробительных в самом прямом смысле каблуках ботинок и крепко держащих где-то в Техасе ногах, затянутых в чёрные джинсы, золотая корона жмёт, как усохший череп Хизер Кук. — Пластинок виниловых хочешь? Ты напиши, кого тебе, я обколотый и дурной, забуду. Плевать на пластинки, мышиные чучела, пидорские шляпы. Весь этот ширпотреб, выплавленный и пошитый нищими детьми Бангладеша, не стоит внимания. Есть то, чего Адлер привезти не сумеет. Есть то, что уникально и способно существовать лишь в удобренной хлоркой и метадоном экосистеме «Нового завтра». О, такое не повторяется. Единичный случай, который никак не задержится рядом, не станет маячить перед объективом и, пока фотограф увлечённо ловит выигрышный кадр, с рожей конченного эстета, прочно сидящего на лаудануме, говорить скептично кривящимся прохожим: «Это, брат, современное искусство, а не хухры-мухры, так что будь добр проявить уважение». Дело в потребности в обладании. Нейт убил бы каждую краснокнижную панду, кроме последней, чтобы её присвоить, чтобы не делить ни с сородичами, ни с детёнышами, ни с ребятами из Greenpeace, ни с будущим матушки Земли, ни с одним человеческим выблядком, который станет топтать твердь после него. Он потратил бы папулины миллионы на возведение бетонного купола над последними тремя футами площади, где никто до сих пор не наследил, не затушил окурок, не навалил кучу, не родился, не подох. Подорвал бы ветхий мостик, по которому укатит к исцелению Рэйф, была бы только взрывчатка. И всё же одна мысль не даёт покоя ночь за ночью: он не вколол успокоительное в бедро Рафаэлю Адлеру, когда подвернулась возможность.

***

Нейт входит в палату в восьмом часу утра, предварительно развалив таблеточный домик ударом кулака, собрав медикаменты в стаканчики и припрятав в тумбочку. На его руке пересечения, на его руке шрамы и россыпь вмятин — кругляшков и прямоугольников. Некоторые капсулы не пережили крушение. Сгодятся и порошком. Обитатель королевской палаты спит, но Прескотт уверен, что застал бы его бодрствующим, зайди на часик раньше. У изголовья кровати — видавший виды плюшевый медведь размером с годовалого ребёнка. У него глаза разные. Правый — традиционная бусина, левый — пуговица от больничной куртки. Нелепость. Рядом с дядюшкой смотрелась бы полуголая модель, а не эта потасканная игрушка. Медведь — личное имущество Элли Браунинг. Она не могла принести его сама. Попросила, наверное, Хизер, которая горазда не только шляться по палатам малознакомых мужиков, но и прыгать к ним в койку от случая к случаю. Спящий Рафаэль Адлер похож на покойника больше, чем бодрствующий. Переложи его санитары с кровати в утыканный хризантемами гроб, можно было бы попутать. И пофотографировать, пожалуй, но сейчас интереснее другое. В дальнем углу стоят ботинки, на подошвах которых так и осталась кровь Флинта, а может и ошмётки кожи тоже. Черномазый уборщик уже пытался подобраться к обуви колясочника со своей шваброй, но сунуть под кран не отважился. Повалтузил вокруг, образовав просохшее бледно-розовое пятно. Не боясь разбудить, Нейтан освещает вспышкой угол палаты. Может, оно и к лучшему. Отказала нога — и не велика потеря. Есть коляска та электронная, пошлятина на колёсиках, блестящая вся, как игрушка для дошколёнка. Комната, вон, просторная. Большой двор. Пандусы. Докторша, опять же, пусть и маленькая, и очкастая. И Нейтан. Не так-то и нужный рядом с «малышкой Феррари» Нейтан, вечно лезущий со своей камерой, мешающий спать по утрам. Нуждающийся в поручнях инвалидной коляски и тычке кулаком в бок, в наплевательстве к своим рисункам и своему отцу. На колёсах до скончания дней — и ладно. Говорят ведь, что всё делается к лучшему. Если бы дядя выздоровел, он перестал бы быть Нейту интересен, перешёл бы в разряд любимых папочкой мудаков с гипертрофированным чувством собственной важности, подменяющим всю прочую начинку. А так… «Есть шансы», — он сказал. Шансы. Не гарантии. Камера в ладонях влажная от пота. Едва не падает на пол, чтобы повторить судьбу предшественницы. — Прескотт, — хрипит Адлер, кашляет в кулак; лекарства сушат рот, глаза, кожу, наверное, даже душу, а воды стакан принести некому, — я всё думаю… ты звонил насчёт меня отцу. Зачем? Ну, хоть не «почему». «Подумал бы лучше о том, как докатишься до Остина на своей труповозке, как переправишься через Колорадо, сколько водолазов будут поднимать тебя со дна», — так и просится на язык, и фотограф прикусывает губу. Осталось несколько дней. Нет времени что-либо портить. — А ты хотел перевестись в тюрьму? Всё забываю, как тебя туда тянет ностальгия по молодости. Прости, что обломал, — огрызается Нейт тише, чем мог бы. Вопрос ему неприятен. Вопрос зашвырнут кошкой на сердце, вниз сползает, когтями впивается до мяса. Останутся глубокие шрамы. Парень так и не разобрался, ответа нет, есть лишь плохонькая отговорка. — Только копов тут и не хватает. По горло и шибанутого родственничка. — Да брось, — не унимается Рэйф. Возится в постели, пытается устроиться поудобнее. Медведь падает на подушку с ним рядом. Адлер ему удивлён. Берёт в руки — придерживает под лапы, как первоклассник подаренного щенка. — Зачем тебе новые долги? Комната застывает, заполняясь прозрачным чистейшим янтарём. Нейтан слишком долго думает, пока Адлер откладывает игрушку, привстаёт на руках, подтягивает ноги, садится, располагает медведя с собой рядом так, чтобы проходящая мимо Браунинг из коридора его увидела. Ремешок камеры Прескотт оборачивает вокруг кистей рук трижды. Жалеет, что пришёл. — Я уже сказал. Это за Элли. — За Элли ты мне иглу в шею вогнал. А остальное — зачем? «Затем, что нет времени что-либо портить», — проглатывает Прескотт готовую вылиться словами мысль вместе с воздухом таким же горьким, как после попытки навсегда затушить внутренний Ад аминазином с пропазином вприкуску, запорошить белой крошкой, превратить пламя в зимние снега, а чертей обрядить в зелёные костюмчики эльфов Санты с потешными колпаками. — Дела семейные. Парень стоит перед кроватью, как у школьной доски. Его класс — сплошь призраки, души, унесённые ураганом, но они по-прежнему глядят на него сквозь мили, города и годы. Он боится ответить неправильно. — Семейные, значит. После всех лет? — бровью ведёт Рэйф. — После всех. Семья — не открытки на Рождество. Не постные мины за столом на День благодарения. Не слащавые лицемерные рожи в семейном альбоме. Не кровь. Семья — то, против чего не попрёт даже Шон Прескотт, как бы ему не хотелось прищучить шурина. Куда уж Нейту с этим тягаться. — Думаю, Лу тобой гордится. Гордится ли? — Для этого у предков есть Кристин. — Не знаю насчёт твоего папаши, но Лу хватит на двоих. Впервые думается, что идея поместить Нейтана в один дурдом с Адлером могла принадлежать не отцу, а матери. Открытие пугающее, способное перевернуть всё с ног на голову. Дверь отворяется под натиском позвякивающей металлическими кастрюльками раздаточной тележки. Медсестричка Тиффани здоровается, желает всем хорошего дня, готовится одарить пациента завтраком, восхищается то ли медвежонком, то ли детской заботой Элли Браунинг. Нейт тенью скользит в коридор, стараясь не отсвечивать. — Эй, Прескотт! Я собираюсь прогуляться ближе к полудню, составишь компанию? За окном так тоскливо, что аж жуть. Наснимаешься на год вперёд своей промозглой серости, — окликает Адлер, но его не хотят слышать. В преддверии отлёта королевская палата миллионеру тесна, а одиночество — невыносимо. Хуже только Нейтану. Ещё утро, после бессонной ночи спать не тянет, но хочется забраться под одеяло с головой и не выбираться из этого защитного кокона до конца дней своих, радуясь тому, что труповозка без помощи в палату не заедет вплоть до дня X.

***

— Это ещё что? В среду — очередной бессонной для обоих — ночью Нейтан делится с Рэйфом наушником. Протягивает, ждёт, пока выйдет счёт непониманию, пока потухнет удивление во взгляде и рука потянется навстречу. Кладёт запаянный в чёрный глянцевый пластик динамик на открытую ладонь. Сидит на отмытом до блеска кафеле, затылком к боковине кровати с забавным подъемником, к этому недоделанному лифту в Рай. Дядя копается, наушник ему непривычен. Наверное, в его доме, машине, iPhone-e музыка орёт открыто, не замаскированная под тишину для окружающих. И китам там точно не место, но… — Записывал, как у папаши после буррито в животе урчит? — Адлеру, мать его, опять смешно. В руки просится подушка, которая отлично ляжет на его наглую морду и удушит к хренам. И пусть. Пилот вертолёта и сопроводительная бригада медиков хором скажут «спасибо». — Заткнись и слушай, Рэйф, — сдерживает себя Нейтан. — Окей, дружище. Давай заценим. Они молчат. Прескотт порядком ревнует и немного завидует. Думает, какого чёрта в его наушнике шипит белый шум, а дядюшке поют киты. В королевской палате белый шум не так назойлив, он, можно сказать, успокаивает. Или же так всегда бывает на девятые сутки без сна. Прикрыв глаза всего на мгновение, Нейт оказывается в городке Аркадия Бэй. Он идёт по главной улице. Уши заткнуты наушниками, но никто не сшибёт его, гоня Ford Mustang на полном ходу в лучшее будущее. Город рвёт на части буря. Языком невидимого монстра слизывает крыши, откусывает козырьки, вдыхает шпили до последней черепичной чешуйки. Вместо асфальта под ногами палки. Сучки не спилены, срублены криво, тонкая подошва туфель из мягкой телячьей кожи не защищает стопы от уколов и ран. Шаг, ещё, но вечно на месте — палки прокручиваются, образуя безумную беговую дорожку. Звуки тонут в монотонном шуршании аудиопомех, но где-то между волнами кто-то шепчет. Щёку царапает бок мимо пролетающего кита. Подхваченный ураганом, он летает, как летают все его сородичи, вихрясь спиралью над давно погибшим городом, над иллюзией, которой место только в голове конченного наркомана Нейтана Прескотта. Буря снимает аккуратные газоны ножом по маслу, подтягивает автомобили к началу или окончанию спирали, к её центру, пока парень спешит вперёд по главной улице, кончиками пальцев щупая разорванную кожу под левой скулой, рану покрупнее той, что оставила Макс Колфилд. Видит, как ветер поднимает в воздух мешок, в котором Марк Джефферсон неглубоко похоронил на свалке тело Рейчел Эмбер. Видит, что молния раскрыта, что всё не так, как было на импровизированных похоронах. «Этот мудак раскопал её, — думает и не находит в себе сил идти, — этот мудак вытащил её и…». Он говорил, что Рейч хорошенькая, но грязная для него. Выходит, у GHB и земли есть сила очищать? Ноги подламываются, Нейт падает на вертящиеся палки, и те конвейером тащат его назад, чтобы на сороковом футе зажать брючину и, перемалывая, затянуть между деревянными роликами, покрытыми изломанными сучками… Парень просыпается в холодном поту не с криком, но со всхлипом: — Я не хочу возвращаться. Нейтан имеет ввиду всё и сразу. Отцовский особняк, мамины объятия, проявочную в бункере, руины городка Аркадия Бэй, очередную школу искусств, имеющийся в качестве альтернативы колледж по экономическому или юридическому профилю, армию, вырытую мистером Джефферсоном яму у обочины дороги, свою палату, ванну с холодной розовой водой и сердце урагана. Стонет протяжно, скулит промёрзшей до костей шавкой, утешает себя тем, что ощущение вывернутых наизнанку кишок — от блекнущего синяка под рёбрами. — Поехали в Чикаго, — говорит потолку Адлер. — Там, знаешь, Мичиган. И крутой планетарий, в который когда-то здорово вложились мой старик, и старик моего старика, и старик его старика. Теперь звёзды смотреть можно… Уиллис-тауэр — уже не рекордсмен, но точно рот откроешь, когда впервые увидишь. Клауд-Гейт чумовой… Чикаго — второе по счёту место, которое сойдёт за Рай. Ну, после Вегаса. — Я сорвусь, — выдыхает Прескотт вместо отказа, утыкаясь лбом в руки, лежащие на коленях. — Я слышу их. Я беру камеру и… потом… Я не хочу, чтобы это происходило. Не хочу причинять боль. Не хотел… с Рейчел… с Кейт и… это всё — ураган… это всё — спираль… опять повторяется. И опять… и… — Да понял я, что у тебя насыщенная биография, приятель, — мужчина невозмутим, как неизменна его идиотская весёлость. — Ты не пробовал спросить? Ну, знаешь, в этом мире хватает девчонок, которых не придётся накачивать наркотой, чтобы сманить на фотосессию. За пару сотен тебе любая попозирует, а может заодно и ножки раздвинет. С каждым словом всё быстрее Нейт мотает головой. Нет. Если они будут видеть его — он не сможет. Они не поймут. Они станут смеяться. Никто не понимает. Все смеются. Ему не это нужно. Ему не этого хочется. Ему ничего от них не надо. Ему надо для себя, но не так. Нет, нет, нет, нетнетнетнетнетнетнетнетнетнетнетнетнет. На сотом повторении парень осознаёт, что говорит вслух. Вздрагивает, как от укола, кусает губу, сжимает колени. Рука Адлера, с постели свисая, лежит у него на макушке, ерошит волосы. Вспоминается и то, что голова пятый день не мыта и третий не чёсана, и то, как когда-то то же самое так же непринуждённо делала Рейчел. Слёзы впитываются в рукава пижамной куртки. За себя мерзко. Уйдя от прикосновения, Прескотт роняет наушник. Связь прерывается. Механический шум всё ещё звучит, будет звучать до утра.

***

К концу недели у порога «Нового завтра» они прощаются. Рэйф напоследок жмёт Нейту руку, совсем не смотрит на шрамы, покрывающие запястье, улыбается рассеяно, водянистым взглядом что-то вдали высматривая — не то перед полётом ему вкатили двойную дозу обезболивающих, не то разговор с главным врачом чем-то озадачил. Опять несёт какую-то чушь про ковбойские шляпы, отмахивается сам от себя, приглаживает пятернёй волосы. Командует Гэмблу прочь катить труповозку. Не оборачиваясь, салютует на прощание, и Прескотт хлопает за ним дверью погромче, бежит по лестнице на второй этаж, падает на диван рядом с Браунинг, на тот, который подальше от окна, и вообще у глухой стены, выходящей на противоположный от вертолётной площадки край территории. — Ш-ш-ш! Малыш спит. Элли подносит палец к губам. Нейтан глядит на сковородку, и только любопытство останавливает его от желания швырнуть кухонную утварь прямиком в оконное стекло вслед дядюшке. Ему интересно, каким образом мать-одиночка определяет состояние младенца с антипригарным покрытием. По солнечным бликам на металлической поверхности, что ли? — Молчу, — он отворачивается в стену, но хватает его минуты на две. Мать алюминиевого малыша ютится на противоположном краю дивана, боится шелохнуться, встать или пнуть в бедро Прескотта ногой в розовом носочке, чтобы уносил хмурую рожу в палату. Когда парень поворачивает голову, Элли смотрит взглядом посланной Марком Джефферсоном Виктории Чейз. Свитер на ней дурацкий только. А глазёнки точно те, оленьи. Вокруг горла Нейтана Прескотта вращается спираль. Она практически не касается кожи. Это его собственный ураган. Оставляет на шее царапины, трогает лихо закрученным воздухом, носит крыши домишек погибших рыбаков, фотоаппаратуру золотых детишек Блэквелла, трейлеры, мёртвых китов и цветные таблетки. Вики сгинула совсем в другом урагане, не в этом, подбирающемся ближе к Элли Браунинг. Не проебись Нейт по всем фронтам, когда буря пришла, он мог быть рядом, мог предупредить и помочь спастись. Вместо этого валялся, присыпанный землёй, и истекал кровью, словив пару пуль от человека, которому верил. Позднее жалел, корил себя, тосковал, ходил на пустую могилу… из лучших побуждений? Куда там. Был ли он другом Виктории Чейз? Не был. Между ними не пролегло ничего личного. Окажись Вики в клубе особо одарённых неудачников мистера Джефферсона, и Нейтан первым бросил бы в неё камень. Стань она по доброй воле подстилкой для всех — вытер бы ноги. Но ей повезло. Волна вынесла Викторию на вершину мира, сделала Королевой сучек, Мисс Самая дорогая кофточка Блэквелла, Повелительницей «Циклона», а природная хватка дала на пике удержаться. И они обдалбывались по самое дальше некуда, они сколотили из унылой школы искусств свой грёбаный Скид-Роу. Их ненавидели. Им завидовали. Их боготворили. Им плевали вслед. Расходясь, они теряли друг друга, оставались каждый в своём дерьме, но Вики понимала Прескотта хоть чуточку. Главный недостаток короны в том, что она одна. Претенденток зато хоть жопой жуй. Все, от реальных моделей до жирных карлиц с прыщавыми физиономиями, метят сунуть именно свою голову в золотой обод. Понравится ли им, что место занято? Ага, как же. О, оставшиеся без короны девчонки молили Санту о том, чтобы на следующее Рождество тот принёс Вики вместо новой кашемировой кофточки за пять кусков СПИД или рак. Они молились перед сном: «Господи, пожалуйста, пусть эта надутая сучка сгниёт заживо!», «Милый боженька, пусть эта шмара залетит и выродит тройню!», «Отец Всемогущий, нашли на расфуфыренную выскочку бензовоз!». И плевать, что сделала Виктория Чейз для того, чтобы занять своё место, сколько слёз она пролила, сколько ночей не спала, сколько порогов оббила со своими фотоальбомами ради побед в престижных конкурсах, ради того, чтобы высунуться на дюйм из тени родителей и стать в их глазах чем-то отличимым от стены. Судьба оказалась куда большей сучкой, чем Виктория Чейз, что и говорить об Элли Браунинг. Эту золотую рыбку выудили из водоёма прежде, чем пришла волна. И вот она хлопает глазами из-за стекла своего аквариума. Чешуйки тускнеют одна за другой. Элли ещё умеет исполнять желания, но делает это без прежнего блеска. Нейт не против постучать по стеклу и понаблюдать за реакцией. Вечер до ночи, день, два, пять, месяц. Они опять неразлучны. До пустующей королевской палаты — половина коридора, но она так огромна, что толкает Прескотта и Браунинг друг к другу, не даёт пространства, чтобы разбежаться в разные стороны.

***

В общем зале столы сдвинуты. На самом видном месте стоит огромный трёхъярусный торт. Любая маленькая принцесса, узрев такой, надула бы в кружевные панталоны от счастья. Тошнотно-розовый гигант высится над столешницей. Со стула кажется, что он подпирает потолок. Психи смеются и улыбаются, уплетая сласти. Виновница торжества сиротливо ютится у уголка стола, иногда отковыривая и отправляя в рот микроскопический кусочек. На этом празднике жизни лишние две унылые рожи — Хизер Кук и Нейтан Прескотт. Торт прислал Рэйф. Конечно, привезли его не из Остина, а из ближайшей кондитерской, но отчего-то весь персонал и те пациенты, кто более-менее в уме, поступком миллионера искренне поражены. Нейтан думает, что этим кулинарным чудовищем Элли можно кормить до следующего Рождества, да ещё и алюминиевому малышу Бену что-то останется. Хизер можно кормить и до старости, случись ей дожить и не помереть из-за того, что скелет прорвётся сквозь кожу и остатки мышц. За столом разговаривают преимущественно о погоде и природе. Странные реплики ненормальных пропускаются мимо ушей — для них не место и не время. Разве что, одна прилетает стрелой между глаз: — Может, была открытка? Мистер Рэйф ничего не писал? — спрашивает Элли у Нейта тоненьким голоском. Он не писал. — На хер всё это, — Прескотт поднимается с места, ловя удивлённые и настороженные взгляды. Кто-то хихикает: «Пусть валит, нам больше достанется». Парень глядит на торт, как на злейшего врага. Кондитерский монстр надгробным камнем высится посреди «Нового завтра». Голубями не засран, зато кругом объеден. Его бы подвесить под потолком, чтобы каждый себя уважающий псих смог взять палку и, зажмурившись, хорошенько засветить по блевотно-приторному пузу, словив в лоб прилёт пригоршни жирного крема, получив в глаз лакричным зайцем или медведем. Нейт переходит в наступление. Пихает от себя торт обеими руками, ладонями проваливаясь в коржи, пропитку и розовую помадку. Поддон скользит по лакированной поверхности. Гэмбл успевает вскочить и попытаться предотвратить падение, но поздно. Психи охают, шумят. — Элли, милая, только не расстраивайся! Это всего лишь несчастный случай! — наиграно улыбается Ширли, искоса гневно глядя на накрывшего застолье медным тазом пациента. Мать-героиня не понимает, что произошло. Торт и не был ей особо дорог, чтобы учинять из крушения трагедию. Ей, должно быть, вовсе плевать. Бисквитно-кремовая годзилла — что песчинка, которой не достаточно, чтобы просто, блядь, заткнуться и жрать свой кусок, чтобы не раскатывать губу и смолчать, когда начнёт подмывать потребовать большего. Хизер давится смехом, пускает носом лимонадные пузыри, хлопает ладонью Прескотта по спине, срывает чеку. — Да вы же здесь хуже аквариумных рыбок, забытых в пустой квартире! Плаваете в собственном дерьме, пока не сдохнете! — Нейтан! — возмущённо вскакивает со стула Ширли, стучит кулачком по столу, ложечка подскакивает, звонко долбился об тарелку. Ритм почти тот же, который держит док Гаррисон в ординаторской по ночам. Это как раз за стеной палаты Прескотта. Мешает спать. — Нейтан, угомонись немедленно! У нас праздник! — На хер праздники! Очнитесь! За пределами этой дыры к ней никто не пришёл бы! Даже здесь пришлось сгонять половину этажа, а те, кто припёрлись сами, просто хотели лишний раз пожрать! Вы чокнутые, а не тупые, приём! Для нас, братья по разуму, праздник один — похороны. Из этого хосписа все мы уедем в трупных мешках — кормить червей, служить для своих поводом помокнуть под дождём и сделать сэлфи с носовым платочком! — С этим нужно что-то делать, — негодует Ширли, а её сменщица Тиффани шепчет сбивчиво на ухо Гэмблу. Тот встаёт, направляется к протестующему, огибая столы. — Что, хотите, чтобы я разделил с вами веселье? Этот пир долбанутых и объёбанных, да? Ладно! Окей! — пока санитар протискивается между сидящими и стеной, Нейт опережает его, двигаясь в противоположную сторону, и спешит к куче бисквита, помадки и крема, опускается на колени, черпает месиво, облизывается и размазывает по лицу. — Давайте притворимся нормальными! Давайте сядем в круг, возьмёмся за руки и сделаем вид, что у нас не сорвало крыши! Чашечку чая, крошка Элли? Одну ложечку сахара или двадцать пять? Ворону или письменный стол?.. Тело думает, что принадлежит эпилептику — сотрясается, сжимается, дёргается. Рот полон слюны, её столько, что проглатывать всю не успевается. На ухо кто-то невидимый вкрадчиво советует не тянуть с поздравлением. Желудок скручивается, тянет по пищеводу наверх отвратительную слизь. Где-то в тумбочке один на другом три стаканчика наполнены разноцветными таблетками и капсулами, верхний — с горкой. — С Днём рождения, Элли! — Нейтан отплёвывается от торта, падает на пол, закрывает лицо руками. Девушку уже увели, но кто-то в конце стола неуверенно подхватывает крик. — Пора кончать с этим балаганом. Все по палатам! — командует охранник. — Можете забрать с собой тарелки, — позволяет великодушно медсестра. — Ага, и с пола подобрать не забудьте! Оближите всё дочиста! — бросает им вслед Прескотт. Чувствует себя шестилетним ребёнком в лапищах санитара, пока тот медленно переворачивает его лицом в пол, похлопывает по плечу, между лопаток. — Приляг, Нейтан. Успокойся. Ну же, парень, ты ведь на поправку шёл, чего разошёлся-то, — миролюбиво гудит Гэмбл. За его спиной уже крадётся черножопый уборщик со шваброй наготове. Ширли кончиками пальцев тянет вниз пижамную куртку, холодит спиртом плечо, вводит иглу. Кроличья нора разверзается под животом, розовое обращается чёрным, и Прескотт падает, падает, падает…

***

Персонал «Нового завтра» теперь караулит Нейтана, пока тот не проглотит колёса и не покажет опустевший рот. В его тумбочке изредка роются. Этот детсад быстро достаёт парня, он жалуется матери, а Луиза занудно твердит, что всё для его же блага. Как же. У Прескотта мозги размякают. Он сидит днями возле окна и смотрит в сторону, противоположную вертолётной площадке. Не злится, не волнуется, не задаётся вопросами о смене распорядка гавканья Ли или о том, почему Элли теперь пеленает сковородку в зелёную тряпку. Попривыкнув к таблеткам, парень бродит по корпусу, редко реагируя на чьи-то вопросы. Зовёт себя местным отцом тени Гамлета, когда доктор Гаррисон спрашивает об этих бесцельных пеших прогулках. Задерживается у палаты, которую занимал Адлер, но там никого. Однажды заходит, чтобы сделать пару фото из разных углов. Сгодятся, чтобы поместить их рядом со снимками растёртого об асфальт голубя. Опять таблетки, другие какие-то. Сон налаживается, кошмары вынуждены уступить терапии. Очередной визит родителей Нейт почти не запоминает. Отец сияет, предвкушая скорую выписку. Мама смотрит с беспокойством. Опять таблетки, снова другие. Что-то происходит душной майской ночью. На какую-то секунду Прескотт счастлив. Он у двери королевской палаты, он смотрит на королевскую постель и видит в ней кого-то, очевидно — короля. Дыхание перехватывает. Страх колкими мурашками ползёт по спине, ногам хочется сбежать. Это не одеяло сбилось. Некто ворочается во сне, а подле постели — металлический штырь, с которого утром сползёт гигантский червь-паразит, чтобы впиться в дядюшкину руку. В чью же ещё? Парень не старается идти тише, просто мягкие туфли из телячьей кожи не способны выбить из кафеля громкий звук. Оказывается близко, ближе, чем собирался. И видит чью-то светлую голову. — Какого хуя? — спрашивает Нейт, словно имеет какое-то право на опустевшую палату Рафаэля Адлера. В конце концов, даже если у него нет прав — у спящего на кровати хрена с горы их нет тем более. — Ты кто, блядь, такой? Незнакомец просыпается. Ещё сам не понимает, кто он и где, а Прескотт уже стаскивает его с кровати, напрочь игнорируя слабые протесты. — А ну пиздуй отсюда! — требует он, отшвыривая сонного мужика к двери. Это какой-то мелкий дрищеватый хмырь в больничных шмотках. Чуть не падает, руками машет, силясь сохранить равновесие. — Вон! Не пришедший в себя незнакомец не додумывается выбраться в коридор. Пятится, прижавшись к стене, но начинает возмущаться активнее: — Покиньте мою палату! Иначе я позову охрану! — Твою палату? — переспрашивает парень. Не хочет верить. — Ну-ка повтори. — Молодой человек, предупреждаю в последний раз, — голос мужика окреп, стал громче и ниже, чем можно ждать от его тела карлика-дистрофика-переростка. — Уходите, и мы об этом забудем. Вы ошиблись палатой, а я увидел дурной сон. Этот хмырь совсем охамел. «Они смеют раскрыть рот, потому что видят твою слабость, — напутствует Шон Прескотт, будто бы стоя у наследника фамилии за спиной, — покажи им, где их место». Рука по старой памяти тянется к поясу, но пушки нет, пушка сгинула где-то с Марком Джефферсоном. Нейтан оглядывается по сторонам в поисках чего-то, что сошло бы за оружие, но в комнате нет ни одной личной вещи Рэйфа Адлера — ни книги, ни шахматного набора, ни ботинка с зубодробительным каблуком. И он берётся за металлический штырь, выдёргивает его из подставки на колёсиках, берётся обеими руками. От первого замаха хмырь уворачивается, от второго — нет. — Убивают! — истошно орёт, закрывая руками голову. — Охрана! Охрана! Темнота становится баргово-красной. — Спасите! Помогите! Удар по зажатому в угол телу следует за ударом, пока охранник не выдёргивает штырь из рук. Вместо таблеток — укол; результат то же, только быстрее. Через два часа Нейт гадает, прикрутили его к металлическим бортам кровати теми же ремнями, что и дядюшку, или нашли другие. Мужик из королевской палаты оказывается большой шишкой в соседнем крошечном городишке. Он не шибко пострадал, отделался синяками и ссадинами, но учинил главврачу истерику. Отец произошедшему не рад, хотя ему и удалось перебить ставку провинциального чиновника. С тяжёлым сердцем он оставляет сына на дообследование в «Новом завтра». Королевская палата снова пуста.

***

За окном дождь. Хмурилось, хмурилось, да и полило. Потолки всё те же — белые. Стул жёстче софы. Руки успели отвыкнуть от ремней. У доктора Гаррисона новая рубашка и старый галстук. Что же случилось с прошлыми сорочками? Не пожар, не потоп. Они всего-то измялись. Доктор Гаррисон уже полмесяца живёт в служебной пристройке, где есть комнаты для иногороднего персонала. Наверное, ему там неплохо. Можно трахать медсестричек с утра до ночи, с ночи до утра — знай себе поспевай между пересменками. Только рубашки гладить некому. В общаге нет жены с утюгом. — Представь, что твоё сознание — это пшеничное поле, — предлагает доктор Гаррисон, жестикулируя карандашом и показывая фотографию идиллического пейзажа. Жёлтые колосья, тракторная колея, полуденное солнце. Амбар. В груди холодеет. Постройка расплывается алым пятном на фоне нежно-голубого неба. Прескотт трёт глаза, отворачивается. — Рядом живёт семья фермеров — твои родители и сестра, те, кто тебе близок, — мозгоправ тщательно избегает упоминаний о друзьях пациента, — даже твой дядя, — вот это лишнее, но Нейт только мрачнеет и молчит, — все они заинтересованы в том, чтобы поле не заросло сорняками, не было вытоптано или уничтожено вредителями. Они трудятся до изнеможения, лишь бы колосья продолжали всходить. Если поле умрёт, жизнь фермеров навсегда изменится. Кто знает, сумеют ли они вообще выжить? Удастся ли им переехать? Так Гаррисон отговаривает клиента вешаться или травиться. Неплохо для купленной в киоске брошюрки о помощи в трудных жизненных ситуациях, но для серьёзного психиатра с дипломами и грамотами — не слишком изобретательно. — Что в следующий раз придумаете, док? Скажете, что я вены порезал, потому что в детстве папочка совал мне член за щёку? Потому что мама слышала, как я кричу и плачу, видела синяки, когда мыла меня в маленькой ванночке, но ничего не делала? Из-за того, что моя сестричка помалкивала в школе, боясь, что отец переключится на неё? — пациент делает драматическую паузу, положив ладонь на глаза. Доктор Гаррисон самозабвенно насилует блокнот карандашом. Можно подумать, что это из-за того, что у него в штанах стало тесно. Глядя на это, Нейт не может сдержать смешок. — У Вас правда так плохо с фантазией? Или так хорошо? Мозгоправ поднимает взгляд, смотрит из-под очков. Его пациент закидывает на стол правую ногу, на неё — левую. Ведёт языком по внутренней поверхности щеки, толкает раз, толкает два. Не разрывает зрительный контакт. Наблюдает, как на сотые доли дюйма расширяются зрачки более не ухоженного мужчины, облизывает губы. Пялит ли док мальчиков? Может, того собакоеда Ли, по которому не сразу разберёшь, парень или девка? Стало бы жить проще, толкни Гаррисон Нейта на стол, спусти штаны и трахни в жопу? Возможно. Когда этого дока увезут в тюрьму, где он увлекательно проведёт следующие несколько лет, на приёме у следующего Прескотт сможет быть как все нормальные пациенты: ныть про насилие и психиатрические травмы, винить во всех своих бедах какого-то более больного, чем он сам, извращенца. — Тоска-а-а, — тянет «золотой мальчик», складывая на груди руки. Гаррисон берёт графин и наливает холодной воды в стакан, выпивает залпом, промокает лоб одноразовой салфеткой. Раньше у него был заботливо отстиранный благоверной супругой от пота, соплей и спермы платочек. Больше док его не использует. Тряпица становится грязной даже быстрее рубашки, достаточно один раз пройтись ею между ножек Ширли, Тиффани или Хизер Кук. Кто знает, возможно и Элли Браунинг тоже. — Давай поговорим о твоих шутках, — очередная неудача ничуть не осаждает рвение психиатра. Он, должно быть, убеждён в том, что раскрытие тайны Нейтана Прескотта принесёт ему всемирное признание. — Давайте, — соглашается парень. — Заходят в бар байкер и немой. И байкер говорит: «Мужик, та тёлка на меня запала». А немой ничего не говорит, потому что немой. Пересечение взглядов не продолжается долго. Мозгоправ каждый раз ждёт какой-то реакции, всех тех штучек из сериала «Обмани меня!»: дёргающихся кончиков губ, закатывающихся зрачков, смены угла наклона головы. Нет ничего. Прескотт отталкивается подошвой от крышки стола, покачиваясь на стуле. — Объектами твоих шуток часто становятся люди, которых ты считаешь слабыми и немощными. Так же происходит с агрессией. Тебе их совсем не жаль? — Жаль? Чушь. Гнобить недоделков нам велит матушка-природа. Если у меня откажут ноги, отнимется язык, появятся оптом три сиськи или во лбу вырастет зелёный хер — каждый встречный сочтёт своим долгом ткнуть в меня пальцем и хорошенько поржать. Вы ведь сами всё знаете, док. Таков закон джунглей. Поэтому мы и здесь. Я, Элли с её сковородкой, лающий узкоглазый, гремящая костями Хизер, чудик, помешанный на коммунистах, и остальные. Даже Вы. — Значит, ты считаешь, что внешний мир примет тебя враждебно. Складывается впечатление, что ты не веришь в людей. Что скажешь? — Люди — дерьмо. — Почему ты так решил? — Они не скрывают. Бросьте. Я не родился в «Новом завтра». Я и не местный Маугли, был среди них дольше. Хватит с меня. Наелся. На картах памяти осталось достаточно места, чтобы хватило на пару лет, а потом родители купят ещё. Больше нет причин спешить на волю в просранный человечеством мир. Нейтан знает, что его сознание — не пшеничное поле с открытки, а расположенный с ним рядом торфяник. Гнильё, дерьмо лесных зверушек, чернозём. Дважды в год — перед посевной и накануне холодов — фермеры вооружаются вилами и идут туда, подзывая задорным свистом свору терьеров. Они вонзают металлические прутья и взрывают слежавшееся, оголяют скрытое. В торфянике, надеясь зиму кормиться от полей и сохранять тепло, гнездятся крысы. Фермеры ловко орудуют вилами, насаживая тушки ничего не подозревающих грызунов на острые зубья, а после швыряют их, бьющихся в предсмертной агонии, в собачьи пасти. Там и мама, и отец, и Кристин. Все, кроме Рафаэля Адлера. Колёса инвалидного кресла вязнут в грязи, не едут по бездорожью. Другим фермерам в падлу напрягать животы и спины, чтобы докатить его до нужного места. Бесполезный родственник сидит на меже и наблюдает, как псы рвут надрывно визжащих крыс, как работники с вилами ржут и улюлюкают, тычут пальцами в очередного пытающегося сбежать грызуна, качают головой, под следующим пластом обнаружив серый мокрый трупик захлебнувшегося дождевым потоком зверька. На него даже собакам плевать. Не лают, не впиваются зубами, воротят нос и бегут мимо. Может, Нейт даже не торфяник. Может, он — та самая захлебнувшаяся крыса, не знавшая, как перед бурей вырыть себе надёжную нору.

***

Новенькая похожа на Рейчел Эмбер. Даже браслет один к одному. Увидев её со спины впервые, Нейтан едва не зарабатывает инфаркт. Прилаживает наскоро оправдания: это новая подстилка Фрэнка Бауэрса, это грёбаная расхитительница могил, спёршая браслет с его трупа, это просто кто-то похожий, лишь двойник, ведь такое бывает. Но нет, в коридор явилась не покойница со свалки близ городка Аркадия Бей. У этой нос нелепый курносый. В модели её бы не взяли. — Я — Патти. Девушка тянет к нему руку. Нейт не знает, что делать. Берёт в ладонь, с секунду держит, выпускает. Надеется, что стрёмная сама уйдёт, без посыла. — Мир тебе! — восклицает она, с улыбкой блаженной тянется за объятием, чуть не падает, когда Прескотт отступает на шаг. Смотрит презрительно, как на грязную двинувшуюся умом бомжиху с тележкой, которая докапывается до каждого прохожего, не желает ли тот прикупить её найденные в помойке бирюльки. — Ага, — говорит он, интонацией наотрез отказываясь от приобретения. Переобнимав весь корпус, стрёмная идёт вселяться. При ней маленький рюкзачок, в котором бряцают безразмерные чётки, частично свисая через неплотно закрытый клапан. Уже вечером лже-Рейчел сидит на расстеленном на диване полотенце, свернув кренделем ноги. Перебирает миллионы бусин, пальцы обращает пастью Ёрмунганда, которая хватает каждую следующую сферу, чтобы в окончании круга из лески позволить ей вновь стать первой. Мимо ходят психи, пытаются с ней заговорить, но Патти плевать, она с бряцающими чётками в полной гармонии, летает где-то с ангелами в нирване. Мурлычет под нос белиберду, качает головой из стороны в сторону в своём трансе. Стрёмной не нужен зомбоящик, ей хорошо в обществе цветочного горшка на подоконнике между первым и вторым этажом. Нейту в одном зале с ящиком тесно, на лестничной площадке чуть лучше. Девушка говорит: — Мои родители не понимают, в чём истинный смысл жизни. Их мысли отравлены ежедневными страстями. Они только и делают, что ищут ещё больше богатства. Деньги, деньги, деньги, ещё немного денег. Я не такая. Знаю, что есть что-то кроме, что-то выше. Я выйду отсюда и вернусь к своим братьям и сёстрам. Мы построим новый свободный мир, где будем счастливы. Иногда в руках Патти в этот момент оказываются цветастые листовки, которые она суёт Нейтану одну за другой. В Нью-Йорке девушка тусуется с какими-то сектантами. Непонятые дети политиков, бизнесменов, банкиров и промышленников, они поют песни, курят траву, трахаются и наслаждаются прочими радостями своего безделья. Парень не особенно слушает рекламу культа. Сборища ему не интересны. Сама Патти не интересна тоже, но почему-то его тянет на лестничную клетку. Фотосинтез, мать его. Кислорода рядом с цветком в горшке больше, чем в палате. — Брось, Нейт, у неё вместо мозгов сахарная вата. Тебя же от сладкого выворачивает, — звучит зависть голосом Хизер Кук. — Не твоё дело, — обрывает Прескотт, проходя мимо. Руки — в карманах, мысли — подле девочки-нео-хиппи в синих выцветших шароварах и бесформенном халате вместо больничной пижамы. — Ну и катись, — хмыкает анорексичка, возвращаясь к рассматриванию ломких ногтей, покрытых белыми пятнами. Покатиться было бы неплохо, но колёс нет, они давно в Остине. Ступеньки скользкие, по ним недавно прошлись шваброй. Островок стабильности в бушующем море событий в «Новом завтра» — черножопый уборщик, перманентно нарывающийся на грубость. — Все такие злые, — дорисовывая пальцем лютик на оконном стекле, меланхолично вздыхает Патти. — Ходят мимо, смотрят на меня и думают: «Эй, чокнутая, не ходи со мной по одной планете». А я ведь просто хочу, чтобы в сердцах других людей стало немного больше любви… Нейт ничего не говорит, но отсутствие обычного хмурого выражения выдаёт в нём внимание, где-то даже понимание. Его не заботят тёплые чувства в чужих сердцах, нет, просто с ним тоже не особо жаждут топтать одну землю. За дни знакомства Прескотт успевает рассмотреть лицо лже-Рейчел с близкого расстояния. У неё на лбу конопушки разбрызганы, над левой бровью шрам маленький, словно от сигареты. В браслете совсем другого цвета бусины. Грудь большевата, а бёдра совсем узкие. Вовсе и не похожа, но ощущение явления призрака Эмбер в «Новое завтра» не покидает. Есть «граждане мира», которые кругом успели засветиться. Рейчел была вагиной мира. Нейт не сумел вспомнить, кому она не дала за время их недолгого знакомства. И тому парню с заправки, и продавцу из проката, и наркоторговцу Бауэрсу, и чуваку на кастинге в модный журнал, и преподу-мудиле Марку Джефферсону, и своей подружке, да и остальным своим подружкам; всем, кроме него. Нет, это не бесило, ни капли не злило, не заставляло ораться с ней до хрипоты и требовать к себе внимания того самого сорта. Эмбер просто давала — в том смысле и не в том — всем. И Нейтану не приходилось никого пинать и оттаскивать, покупать или продавать, чтобы претендовать на место в её жизни. Вопреки поучениям отца, было что-то в этом мире, что не нужно завоёвывать, вырывать у другого из рук, отстаивать. Оно было за ним закреплено по умолчанию. Вот и Патти, улыбаясь Ли, одновременно смотрит на Прескотта так, будто он на свете один единственный. Парень не хочет её себе, как до безумия глупо хотеть обладать собственной головой или ногой. Ему достаточно. И это чувство — как наркотик, как один из наркотиков, который не станет торкать меньше, если временно пересесть на другой — четырёхколёсный, зависающий с пидорами в ковбойских шляпах и летучими мышами в Остине. Как та дурь, что спасёт, если вторую поставлять перестали. Далеко. Так далеко…

***

Дядюшку Рэйфа возвращают в «Новое завтра» спустя два с лишним месяца. Без предупреждений привозят опять на вертолёте, спускают с неба, выгружают неподалёку от центра. До территории его довозит лысоватый мужик, в котором Нейт узнаёт частого посетителя. Этот стереотипный педофил с прилизанными тремя волосинами и цепким влажным взглядом близко посаженных глазок носит боссу документы папками. У ворот они прощаются. Маленькая очкастая докторша спешит к пациенту бегом. Они говорят о чём-то, женщина кивает, постукивая пальцем по подбородку, касается алых губ тёмно-бордовым ногтем. Возвращается, как с похорон. Дальнейшую транспортировку пассажира инвалидного кресла поручают Траляля. — Свали на хер, — игнорируя разницу в росте и комплекции, Нейт отпихивает плечом от инвалидного кресла санитара Гэмбла. Тот не особенно возражает. Помнит, что случается с теми, кто решает повыёбываться рядом с Рэйфом Адлером. Обменяться с колясочником взглядами Прескотт не успевает. Заходит за спину, толкает вперёд. Боится, что, промедлив, даст мужчине возможность встать и пойти — побежать — своими ногами, нахваливая удачный розыгрыш. — Эй, — говорит Адлер, — полегче! А то мы с тобой, приятель, скоро оставим «Новое завтра» без персонала. Кто нас будет кормить? Не хочу сдохнуть от язвы на чипсах и «сникерсах» из вендинга. В мегаполисе дядюшке подровняли причёску. Нейт смотрит на разворошённую потревоженным вертолётным винтом воздухом макушку и думает, что со спины Рафаэля Адлера можно спутать с тем человеком с обложки GQ, на которого заглядывалась женская половина Блэквелла, заглядывалась даже Виктория Чейз, да искренне, а не так, как на Марка Джефферсона. Прескотт цепляет и выдёргивает попавшийся на глаза седой волос. Теперь порядок. — Как Остин? — Стоит, что ему сделается. Ураганы не каждый день по городку сносят, слава остаткам озонового слоя. Шуточки свои дебилоидные колясочник в Техасе не оставил. А зря. — Они, вроде как, разобрали меня по кусочку и собрали обратно. Не хочу вникать в эту медицинскую муть, но я теперь грёбаный Франкенштейн, приятель! Рукава чёрной рубашки небрежно высоко закатаны. Вены у Рэйфа разбиты, как у бывалого торчка. Сгибы локтей потемнели, пошли пятнами. Если смотреть долго — дольше — то получится пересчитать места, где иглы пронзали кожу. Остался ли след на шее к ним вдобавок? Воротник не даёт проверить. Безветренно. Нет выбора, кроме как попытаться отодвинуть ткань во время остановки. — Монстр Франкенштейна, — поправляет Прескотт. — Плевать. Факт в том, что в третий раз этот фокус не пройдёт. Но… Флинта тут больше нет, так что я могу считать себя в безопасности. Дядя посмеивается, трогает гладко выбритую щёку. Хочется дать ему подзатыльник. Это неуместное веселье человека, который уже составил завещание, зарядил пистолет, сложил ровненько похоронные шмотки, написал записку для ребят из ритуального бюро с указанием того, каким именно узлом завязать галстук. Будто не плевать на эту деталь, когда у покойника всю башку пулей распидорасило. — Я помогу, — говорит Прескотт, вздрагивая от звука собственного голоса. Понимает, что хотел спросить, каковы результаты операции, а выдал это. Наплевательство вместо интереса. Смирение. Готовность остаться при любом исходе. — Чего-о? — переспрашивает Адлер, пытается обернуться, но он, к счастью, не сова. Лица не видит — и хорошо. — Проехали. Облака оседают у горизонта мыльной пеной, и Рафаэль непонимающе скользит по земле взглядом, ищет, что же именно оба проехали, что оставили позади. Лето уже, в соседнем корпусе полным ходом идёт косметический ремонт, в основном — многолюдно из-за переселенцев. Лишнего бетона нет, купол над Рэйфом придётся лепить из земли, песка и глины. Результат стоит стараний. Подобных больше не осталось, все давно отчалили на кладбище с мозгами на улицу. Гравий под ногами и колёсами хрустит костями утонувшего крысёнка в пасти терьера, когда Прескотт провозит инвалидное кресло мимо Патти, не посмотрев в её сторону. Он потерял привычку. Теперь ему опять тяжело везти кресло по наклонному пандусу на крыльцо, а потом и на второй этаж. Девушка не предлагает помощь. Смерч живёт во вращении каждого из четырёх колёс. Спираль виток за витком возвращает Нейтана в эпицентр урагана. Буря ярится вокруг, ревёт, дохлыми шершавыми китами царапает, намекает, что вот-вот подхватит и унесёт, словно горемычную Дороти, в Страну Пиздос. С каждым шагом всё меньше страшно. Парень знает, что вместе с инвалидным креслом его от земли не оторвать.