Ruins, ruins, ruins

Да-привет-ага-вернулся-ну-заглядывай. Да-в-Чикаго-дома-сам-не-верю. Да-живой-нормально-буду-рад-видеть. Железный занавес «Нового завтра» пал. Телефоны разрываются. С ними в унисон трещит голова, поэтому Адлер вырубает звук. Стационарный становится безопасен, но на крышке стола вибросигнал смартфона раздражает ещё сильнее, и гаджет меняет дислокацию. Жужжание теряется в мягкости подушки. Окружающий мир обращается разворошённым ульем. И, по правде говоря, поначалу Рэйф действительно рад. К нему набиваются в гости даже те, кого он не помнит ни в лицо, ни по имени. Пожирают время сутками, отгоняют шумом прошлое, трендят о своём, изредка пытаясь кидаться в утешения. Лицемерят, ясное дело. Некоторые лицемерят настолько усердно, чтобы задержаться с ним в одной постели. Сбегают потом шустро. Постфактум кому противно за себя или за паутиной покрывающие кожу ожоги, кому совестно, кому пора на работу, к жене, к мужу, к любимой собаке, к юридической практике или в университетский лекторий. Рэйф с удовлетворением отмечает, что ему опять по размеру былой гардероб. Он выглядит едва ли не лучше, чем при последнем посещении, когда впервые наведывается в конференц-зал после нескольких лет перерыва. В совете акционеров негласный траур. Старые пердуны встречают Адлера с постными рожами, косятся на трость, грустят, что вместо неё не инвалидное кресло, не цинковый гроб. Глава компании же думает, что малышка Феррари поместилась бы в просторный лифт, прошла бы через широкие автоматические двери без хлопот. На своих двоих, однако же, лучше. Старпёры убеждены, что он чуть не погиб в результате крушения частного самолёта над водами Индийского океана. Трагедия! Несчастный случай! Очередная мальчишеская выходка полудурка, который может купить их с потрохами! Вкусная коврижка для прессы и всех, кто не в курсе, которую до сих пор жуют и не давятся. В верхах всё по-старому. Проваляйся в коме хоть десятилетие, ничто не переменится. Цифры, громкие фамилии, контракты, откаты, судебные процессы, три капли благотворительности, фунт ценных бумаг. Скука смертная. Даже в «Новом завтра» было веселее, но больше у Рэйфа нет предлога, чтобы от рутины сбежать. Пиратских кладов в мире немало, а изнутри настойчиво давит убеждение в том, что они — не те. Есть всякое и помимо золота мертвецов. Он мог бы стать как все его былые друзья по подростковым тусовкам сынишек миллионеров, ушедшие от мира минимально десятизначных транзакций, фондовых бирж и сервитутов в наркоту, шлюх и азартные игры, но его это не берёт, для него это та же тоска, только под другим соусом. В итоге Адлер остаётся. Где-то на второй месяц он случайно узнаёт, что теперь его конторка занимается поставками оружия в Занзибар. Ловко так шныряют промеж бравых погранцов гружёные свинцом и борированной сталью кораблики с утопленной ватерлинией, а на счета плывут многие нули с единственной единицей в нагрузку. Под градом трехэтажного мата Честер бледнее мела. Пытается объяснить, что нужны были деньги, что некоторые доживающие век папашины друзья решили развалить фирму, распилить по кусочку и растащить в разные стороны, как собачья свора уроненную некрепкой хозяйской рукой пиццу. Пришлось выковать тиски, остановившие этот процесс хотя бы до возвращения блудного босса. Что теперь? Многоходовочка. Стволы и магазины отбывают в занзибарские дали, где десятилетние мальчишки-партизаны, притаившись за пальмами, во имя великой революции шпигуют свинцом правительственные войска пополам с миротворцами, а от берегов старушки-Америки уже отчаливают судёнышки с гуманитарочкой, проспонсированной с подачи Честера процентов так на семьдесят пять. Это его индульгенция, которой он пытается швырнуть в лицо Рэйфу, а тот только спрашивает: — Контракт надолго? Судя по сумме — да, более чем. Честер подтверждает, но до сих пор не может сказать, почему не уведомил босса раньше. Знал же, что тому плевать на неизвестных занзибарских партизанят, что он не расстроился бы, даже греми война не в другом полушарии, а под боком, у берегов Мичигана. Кроу по-прежнему хороший парень, но в нём, как и в каждом, сидит и тот, второй. У Адлера в ушах звенит, как у человека, получившего промеж глаз черенком граблей. — Когда мы пойдём ко дну, а мы пойдём ко дну, клянусь, я встану на твои плечи и плечи всей твоей семейки, если потребуется, но выберусь, — обещает он, закидывая в рот таблетку викодина. Разжёвывает, чуть не прорывает лист контракта пишущим узлом авторучки. Толкает от себя через пластиковый безупречно гладкий белый стол, и тот скользит, пока не оказывается пойман управляющим. Прежде чем взять свой возможный смертный приговор, Честер успевает промокнуть платком влажные ладони. Прорвавшись через тоннель, усердием строителей проложенный напрямую сквозь Ад, паровозик жизни пролетает стрелку и несётся дальше прежним курсом. С той разницей, что теперь Рэйф старается читать то, что подписывает. Вечера и люди, деловые ужины и ночной Чикаго за оконным стеклом. Иногда Адлер хочет прервать череду входящих звонков исходящим. Позвонить Лу, спросить, как там племяш, встали ли на место его мозги, потребовался ли для того удар сковородкой от крошки Элли. Заканчивается одинаково. Он подолгу сидит с трубкой в левой руке и смотрит задумчиво на своё отражение, потирая блеклый ожоговый шрам у виска, а потом — шею у основания, где под линией роста волос когда-то чертовски долго рассасывался желвак от укола. Решает, что действовать нужно в обход сестры. Ширли его пока помнит. Подзовёт, если всё ещё есть, кого подзывать. Пальцы трогают резину кнопок, прощупывают шероховатость краски и выключают телефон.

***

Джек гонит раритетный Dodge Challenger к головному зданию, где в конференц-зале под крышей мира уже ждут люди, которых Рэйф предпочёл бы видеть на кладбище в свежевырытой яме, а не в кожаных креслах и коконах из надменности. Дожди текут глянцем по пёстрым витринам, разводами искажают очертания облачённых в модные шмотки манекенов, отражают пролетающие мимо автомобили. Гряда небоскребов похожа на лестницу в небо; один за другим, на протяжении двадцатого века они стремились выше и выше, их крыши напоминают древесные годичные кольца, а с самого рослого из них нетрудно шагнуть на облака. Адлер никогда не шутит, находя Чикаго близким к Раю местечком. Референт тарахтит в трубку о том, что у Рэйфа жизнь на годы вперёд посекундно распланирована. Волнуется, стало быть, за успех какой-то там сделки очередной. Закатив глаза, бизнесмен поневоле отстраняет трубку от уха и смотрит за окно на неоновую глазурь. Ему не хватает монохромности, безупречной белизны стен, чёрных перьев на сером асфальте. — Паркуйся, я тебе наберу, когда они устанут трепать языками, — бизнесмен отпускает Джека, склонившись к дверце. Принимает трость из его рук и идёт ко входу, оставив зонт в салоне. Вымокнуть не успевает. В холле людно. Сквозь череду приветствий приходится пробиваться парочкой ледяных фраз, которые вместо мачете у любого вознамерившегося выжить в джунглях большого бизнеса. Лифт всё ближе, а в него при всём желании не набьётся достаточно народу, чтобы до семьдесят третьего этажа вынести Адлеру остатки мозга или напроситься на удар лицом об поручень. Мужчина жмёт кнопку, прикрывает глаза, но желающие составить ему компанию при подъеме таки находятся. — Задержите лифт! Голос знакомый, опознать его труда не составляет. Двери закрываются слишком медленно. Даже если сделать вид, что напала внезапная глухота — сработает чрезмерно умная ебаная электроника, реагирующая на приближающееся живое препятствие. Если встречи не избежать, остаётся расправить плечи, вздёрнуть подбородок, остудить немигающим взглядом, как всех прочих незваных гостей. Створки бесшумно расползаются от подставленной трости в разные стороны, являя в недавнем прошлом одинокому пассажиру лифта двоих соседей. Правая бровь ползёт вверх. Вот так встреча. На секунду в глазах Нейта вспыхивает паника, но он, поджав губы, с собой справляется, остаётся за спиной отца. Входит в кабину. Наверняка радуется, что Шон шёл первым и ничего не увидел. — Ну привет, большой человек, — улыбается Адлер. — Здравствуй и ты, Шон. Вчерашний горе-самоубийца из реабилитационной клиники — точь в точь икона молодёжного делового стиля. На младшем Прескотте бежевый костюмчик с иголочки, заглаженный, должно быть, до хруста. Волосы назад зачёсаны, сорочка белая, даже стильные запонки и галстук в тонкую, практически неразличимую полоску. Похвальная мини-копия отца с лицом, в котором всё-таки больше от матери. — Хорошего дня, Рэйф. С возвращением. Слышал, вечером большая вечеринка. Не поздновато ли? — Шон зачем-то говорит. И хочется велеть ему заткнуться, но это приведёт лишь к обратному эффекту. В головной офис он прибыл, очевидно, за подаяниями. После катастрофы в городке Аркадия Бэй дела Прескоттов идут из рук вон плохо. Лу не жалуется и не просит поддержки, Адлер предпочитает не лезть в чужие дела. Находится тот, кто ради наживы готов на всё. — О, моё прибытие давно отгуляли, это лишь междусобойчик по случаю. Вчера запустили новый инвестиционный проект в Пенсильвании. Если повезёт, окончательно выжмем из штата «Kmart». Эдди Ламперт уже готов есть у меня с руки и умолять оставить ему хотя бы треть от прежней доли рынка. Не великое событие, но есть, что праздновать. Придёте? — через плечо Шона Рэйф смотрит Нейтану в глаза. Тот не выдерживает, делает шаг назад, отворачивается. Того гляди начнёт царапать металлические двери, пытаясь выбраться в шахту и насмерть убиться на финишной линии цокольного бетона, лишь бы не оставаться в одной кабине с дядей. Адлер нехотя переводит взгляд на мужа сестры. Шон уже порядком багровый, аж уши горят, но каменная маска на месте, а за очками — все те тонны ледников, которые куда-то делись с Северного полюса. Выкусите, зелёные! Хрена с два они растаяли. Вон, пырятся, целёхонькие. — У меня дела. Завтра обратный рейс, а я обещал встретиться с Биллом Мортоном. А Нейтан… Нейтан? «Нам не о чем говорить», — кричит весь вид парня, и это справедливо для троих. Если кому и место в шахте, то Шону. Отец глядит на наследника вопрошающе, а тот не замечает. Конфуз. — И у меня дела, — после внушительной паузы попугайчиком повторяет нервный Прескотт-младший, не уточняя. Радует папу. Норовит выйти на десять этажей раньше срока, когда лифт останавливается по ложной команде снаружи, но в третий раз произнесённое имя его тормозит. Точно как робот, включающийся и выключающийся по команде. Он — не Северный полюс, но махонький тесный подвальчик домика на Аляске, где доживает старость шизонувшийся отшельник с топором и злой собакой. До конференц-зала Рэйф и Шон успевают обменяться десятком колкостей, припомнив друг другу все последние просчёты и неудачи, в то время как Нейт рыбой молчит. Пару раз его отец оглядывается, будто боится, что чадо отобьётся от группы и найдётся в лучшем случае под утро в каком-нибудь наркопритоне или под мостом. Брат жены идёт быстрее, чем мог бы, и Адлеру приходится поднапрячься, чтобы не отстать. Трость сбивает ровный ритм каблуков. Потом деловые люди расстаются, неискренне желая друг другу удачи. Племянник игнорирует дядюшкину руку, протянутую на прощание. Совещание длится почти три часа, хотя, на взгляд держателя контрольного пакета акций, всё можно было бы решить парой писем по электронке. Век высоких технологий, как никак! Старым пердунам, однако, дома не сидится. Не охота зависать с внуками, которые уже пару лет как-то не так поглядывают на их молоденьких жён-моделек. Большие боссы жаждут ощущать себя значимыми, откинувшись в мягких креслах, стоимость которых сопоставима с годовой зарплатой рядовых работников и покупателей торговой сети. Если бы не фуршет, сидеть всем им до глубокой ночи в душном кабинете. Перед уходом из здания Рэйф заглядывает на вечеринку. Всего на минутку, ведь его тянет вниз, к машине, где в бардачке припасены заветные таблетки. Получает в руки коктейль, к которому по понятным причинам лучше не прикладываться, отбрехивается от разговоров, ищет взглядом племянника или хоть его папашу, но никого нет. Видимо, и правда дела. А Нейтан вписался бы в коллектив, разбитый примерно поровну на зажатых страдальцев, схоронившихся в углу с выпивкой, и тех, кто готов горланить песни в караоке или перетрахаться прямо на столе, свалив на пол пунш и тарталетки. С ним вечеринка явно стала бы повеселее, чем есть. Рэйф спускается, идёт через холл, тяжело припадая на правую ногу. В дверях сталкивается с незнакомцем, давится резко раскалившимся воздухом и орёт тому в лицо, чтобы протёр глаза. Подоспевший администратор в компании охранника спешит сгладить острые углы, но один из участников конфликта более не в здании. Джек ждёт рядом с припаркованным у главного входа авто. Без комментариев бросает боссу таблетки, и, закидывая в рот одну, Адлер радуется, что хоть иногда не ошибается в людях.

***

Нейт толчётся на пороге, как бедный родственник. Та ещё хохма. Порядком измятый пиджак висит на его плече. Взгляд бегает, руки не могут найти покоя ни в карманах, ни в сцепке друг с другом. На этаже у Рэйфа нет соседей, но если бы они были — могли бы схлопотать инфаркт, увидев это смазанное сутулое привидение. — Привет, — говорит он, чтобы что-то сказать. — Здоровались, — отзывается Адлер, бросая ему ключ-карту. Замок Прескотту не даётся. Неприятный писк недовольной варварским обращением электроники раздражает. Рэйф успевает доволочь уставшие ноги до двери, отобрать у племянника не желающий лезть в слот кусок пластика, открыть путь и кивком пригласить в темноту. С минуту они стоят нос к носу в проёме, потом парень, не удосужившись расшнуровать туфли, сбрасывает их по пути на кухню, трясёт плечом, пытаясь скинуть пиджак, а после спихивает его на пол ладонью, когда уже зажигается свет. Он буквально падает на стул, роняет голову. Волосы не закрывают лицо, назад зализаны на совесть, и Нейт пытается их разворошить, в результате чего его идеальная причёска обращается чем-то между птичьим гнездом и залитой клеем паклей. В таком виде его не стали бы фотографировать на фоне цветущих клумб на рекламные проспекты «Нового завтра», с которых лучезарно улыбаются пациенты с залатанной крышей. — Душ там, — указывает направление гостю дядя, оставляя обувь и трость у порога. Племянник мотает головой, мыться не желает. Его право. — Выпустили, значит? — Выпустили. — Давно? — Неделю назад. Вот это скорость. Едва на руки выписку получив, супруг Луизы вознамерился приладить любимого сыночку к делу. Поинтересоваться, надо ли оно, точно не соизволил. Ему повезло, что отпрыск пока не до конца оклемался после полномасштабной медикаментозной терапии, а то вместо Чикаго он отъехал бы на кладбище. — А Шон, стало быть, так обрадовался вольной, что решил тебя обратно сплавить? — Нет. Может. Не знаю. Пообщавшись с нормальными людьми, Адлер отвык от фирменного прескоттского красноречия. Иногда кажется, что в мозгу племянничка стоит некая прошивка, блокирующая количество воспроизводимых языком звуков. Вроде и охота сказать ещё что-то, а предохранитель мешает. — Есть хочешь? — для проформы осведомляется хозяин. В холодильнике поживиться особо нечем. Есть лёд и какая-то кисло-сладкая тайская хрень, приготовленная, судя по цвету и запаху, из палок, сушёных гусениц и болотной тины, приправленная чили перцем и, вероятно, порохом. Явно секретная рецептура, военная разработка со времен вьетнамского конфликта, оружие массового поражения. С утра Рэйф сунул в это палец, дабы проверить, насколько убойная вышла смесь. Кожа не слезла, но и попробовать на язык жижу мужчина не осмелился. После всех проглоченных за последние пару лет колёс желудок был против экспериментов. Всегда есть окрестные ресторанчики, которые рады подменить повара-диверсанта (стоит сказать, что Адлер при найме даже не просил тайца-уборщика что-либо готовить, это какая-то самодеятельность, может, национальный обычай — никак не узнать у того, кто по-английски знает только «сасиба», «ивинити», «яса» и «осень любены», но плевать в душу выходцу из азиатского края света не охота, мало ли, какое у них там вуду-шмуду практикуется). Один звонок — и услужливые курьеры привезут что угодно. Только вот Нейтану есть не хочется, он отказывается. — Пить? — Виски. Текила. Что-нибудь. Покрепче. Сегодня вместо часового механизма в голове Прескотта работает телеграфный аппарат. И телеграфисту определённо не доплатили. — Любой каприз, приятель. Отбывать в мир грёз никому не охота, предстоящая ночка рискует затянуться. Никаких особых развлечений в пентхаусе не предусмотрено. Плазма да бар, где-то ещё лаптоп валяется, ну и, вот, панорамные окна. Веселье обычно прибывает вместе с гостями, а не ждёт их внутри. Небрежно закинув за плечо щёгольский галстук, Нейтан курит, когда Адлер предлагает сыграть в «правда или желание». — Вся ночь впереди, — объясняет он, расставляя бутылки в центре стола. — Мы тут до утра со скуки друг друга поубиваем. — Давай, — соглашается Прескотт почти без раздумий, но смотрит так, словно ожидал совсем другого предложения. Он об этом молчит, хотя Адлер великодушно задерживается рядом, даёт время отказаться, остановить, озвучить. Вскоре на столе появляются и стаканы. Алкоголя в квартире хватит надолго, а если нет — Рэйф готов поднять по звонку Джека и сгонять в маркет. Там, конечно, продают разлитую по бутылкам перебродившую ослиную мочу, но и то лучше всего, что может предоставить сервис жилого комплекса. — Идея моя, мне первым и огребать, — опустившись на стул, мужчина тянет к себе Dalmore. — Правда или желание? — спрашивает Нейт, укладывая на стол локти. Он знает правила. — Правда. — Почему именно пиратские блестяшки? — Ну, это легко. Я, знаешь, не очень люблю толочься в толпе. Беготня по свету за сокровищами — хобби для лучших. Ты должен быть первым, чтобы поймать фортуну за хвост. Прескотт согласно кивает, передавая очередь. Не комментирует. Ни усмешки, ни сочувствия. Чёрт знает, накой ему была эта информация. — Правда или желание? — Правда, — следует по простому пути племянник. И Рэйф, покручивая между пальцами пиратскую монетку, знает, что спросить. — Ты не ладишь с отцом. Почему? — Потому что он мудак. Небо голубое, трава — зелёная, Шон Прескотт — мудак. Слишком очевидно, ничего нового. Будь Рэйф в контрах с каждым встречным мудаком, давно помер бы с голоду… или со тоски зелёной. — Не пойдёт. Это я и сам знаю. — Потому что ему нужен не я, а какой-нибудь Чарли Мортон. Отличник, будущий юрист, регбист, похуист, ёбарь-террорист. Тот, кому отсыпали умения не ошибаться и соответствовать. В этом тоже нет тайны, но Адлер предпочитает не докапываться. — Правда или желание? — Правда. — Почему ты один? — Потому что это удобно. Меня никто нигде не держит. Я могу делать то, что хочу. Сегодня — здесь, завтра — в Турине, послезавтра — на Шри-Ланке. А чего, кузенов и кузин не хватает? — Очень смешно, — фыркает Прескотт. — Как минимум забавно, — соглашается Рэйф. — Правда или желание? — Правда. — Фотография. Что в ней хорошего? — Непричастность, — заявляет Нейт. На лице у дяди он видит непонимание, приходится пояснять. — За тебя всё уже сделано. Аппаратура, камера, модель, окружение… всё. Я как-то начал думать, что это не так… и ошибся. Помрачнев, он наливает в стакан виски. Идёт на штрафной круг. Сказана не вся правда. Неудивительно, коли уж это напрямую касается событий в сметённом ураганом городке Аркадия Бэй. Тема для Прескотта болезненная. Хотя у него все такие, но эта — в особенности. — Правда или желание? — Правда. — Почему ты проиграл? — Забыл золотое правило: «Хочешь, чтобы что-то было сделано хорошо, сделай это сам». — И только? — не верит племянник. Правильно делает. — Твоё здоровье, — усмехается Адлер, наполнив стакан. Он не хочет говорить об истинных причинах своего годичного отдыха в коме и попадания в «Новое завтра». О том, что доверял не тем людям, когда следовало не доверять вовсе никому. О том, как пытался прыгнуть выше головы. О том, отчего после возвращения из мёртвых не переключился на новые поиски. О вставшем на горизонте рубеже, до которого с каждым шагом, с каждым вздохом, с каждым глотком горькой — ближе. — Правда или желание? — Правда, — в очередной раз выбирает Нейт. Не знает, чего ему пожелать. Или не осмеливается. — Как ты выжил? Словив две пули, чёрт знает где… — Мой учитель был неплохим стрелком и хреновым землекопом, — ответ доходчивый, но на этот раз Прескотту есть, что сказать, — он спешил. У него были дела поважнее меня. А рядом какие-то торчки упарывались на своём сельском оупен-эйре. Наверное, я кричал… или они услышали рёв отъезжающего мотора и решили, что это НЛО. Дальше ты знаешь. Что-то — да, но больше — нет. Адлер невольно останавливает взгляд на исполосованной узкими продолговатыми шрамами коже, выглядывающей из-под манжеты. То ли их больше, чем было, то ли в полутьме из-за теней они заметнее. — А… это… всё, что осталось от моего проёбанного билета на тот свет. Я как-то залипал в PetaPixel и решил, что мне пора сдохнуть. Было не пора… и меня развернули. Вот и вся история. Не вся, конечно же. Разорвав сцепку взглядов, Рэйф берётся за бутылку. — Ты чего? — Два вопроса — против правил. Пьют уже из горла, путают бутылки, много спорят о том, где чья, но в итоге снова путают. Ругаются, смеются, перекидываются крышками и пробками. Желание объять необъятное опять выходит Рафаэлю Адлеру боком. Возьми он всего две бутылки, был бы порядок. Нейтан ломает стереотипы, пьянеет с трудом, имеет наработанный иммунитет к воздействию спиртного на деятельность мозга. Трудно списать на алкогольный бред то, что происходит. — Дрейки. Ты спал с кем-то из них, с обоими? — после очередной безальтернативщины интересуется парень. Не в бровь, а в глаз. Рэйфу не хочется видеть своё отражение на глянцевой поверхности кухонного фасада, но он видит. Примерно такая же рожа была бы у него после полной ложки тайской кислотной похлёбки из холодильника. — Нет, — честно отвечает, когда тяжесть, тянущая книзу уголки губ, отпадает. — Это была погоня за кладом, а не секс-круиз. Прескотт готовится последовать дядюшкиному примеру и нарушить правило одного вопроса. «А хотел?» — хочет спросить. Ему просто надо выпить. Да. Он нарывается на это, а не на что-то иное. — Правда-или-желание-правда-дальше-поехали, — скороговоркой срывается с языка лучшая защита, которая нападение, — твой последний вопрос. Почему тебя это волнует? У Прескотта впервые нет никакого ответа. Взгляд влажный, мутный, растерянный. Рэйф не собирается его насиловать. Кивает — пей, мол, и пропускай. Твоя взяла. — Правда, — раньше вопроса, но уже без прежней уверенности запрашивает Нейт. Давит окурок в стекло, на пепел глядит пристально, словно в россыпи видит будущее или прошлое. — Что твой психотерапевт знает обо мне? Это не провокация, обычная невинная шутка, а Прескотт аж привстаёт, но после оседает обратно на стул. — То, что ты на всю голову отшибленный долбоёб, грёбаный псих и полный придурок, Рафаэль Адлер. Нет сомнений, что примерно в таких формулировках племянник и рассказывал бы мозгоправу обо всём. При этом звучит ложь. Нейт снова приникает губами к горлышку бутылки. Спрашивает: — Почему ты вернулся? Ты… мог бы остаться в Остине. На реабилитацию. Мог бы. В столице Техаса годный госпиталь. В нём никто не лаял ночами на луну по расписанию, не гонял чертей и коммунистов, не устраивал истерики из-за того, что для сковородки подали пелёнку не того цвета или включили в рацион лишних пятьдесят граммов творога, не травился таблетками под дешёвые коктейли из алюминиевых банок. Там Пыточная побольше и докторш целая стайка, миссис Райт, при всём уважении, в подмётки не годится многим из них. И тот, который типа Иисус в модных очках в роговой оправе. Оборудования на многие миллионы. Прогулочные дорожки без гравия, на которых так легко не свернуть шею. Автоматические пандусы, не требующие рук на поручнях инвалидной коляски. — Может, по тебе соскучился. Рэйф жалеет, что сам не фотограф. Ему хотелось бы сделать снимок и запечатлеть Прескотта вот таким, с этим нелепым выражением беззащитной растерянности, которое тут же сменяется колкой злостью во взгляде. Да не на телефон, а как положено. Каким чудом Адлеру не прилетает бутылкой в голову — не очень понятно до того, как парень говорит: — П… п-правда. Голос звучит записью на старой заезженной плёнке, и он заливает волнение парой глотков виски. Просто так, без всякой лжи, на чистейшую истину своей жизни. Этого вряд ли достаточно, поскольку его дядя готов задать главный вопрос вечера. Устал тянуть. Решил, что, хоть это время и неподходящее, другое ещё хуже. — Кто такая Рейчел Эмбер? Тишина обрывается звоном стакана об кафельный пол. В нём тонет имя, которое племянник то шептал, то орал в бреду, которое то выводил, то чиркал на альбомных листах. Кажется, что Нейт видит эту самую Рейчел прямо перед собой, сидящую на коленях у Рэйфа, обвив руками его шею. Он молчит. — Знаешь, мне надоело это дерьмо из-за твоей мёртвой подружки, — отступать Адлер не собирается. Бежать Нейтану некуда, разве что — в отель к отцу. Он не захочет. — Выкладывай. Ты сам на это подписался. «Правда», помнишь? Так и подмывает подойти и вытряхнуть из него слова в буквальном смысле, но не получится. Как мелкий песок, тайны ссыплются глубже. И, скрестив на груди руки, Рэйф принимается ждать. Под его взглядом Прескотт мечется, шарит пальцами по столу, лезет в карман и ничего не находит, впивается ногтями в тыльную сторону ладони. Сидит долго, подперев лоб. Всё надеется, что дядя рассмеётся, скажет «отбой!», велит не загоняться и сменит тему. Этого не происходит. Вечность спустя парень поднимает взгляд. — Я… — Прескотт прячет шрамы под рукавами. — Я… убил её. Должно быть, он ожидает удивления, негодования и намерения вызвать копов. Ошибается. — Так. Что дальше? — А может быть что-то дальше?! — срывается племянник. Вскакивает, бьёт кулаками по столу, заставляя бутылки зазвенеть и зашататься. — Она умерла! Всё, блядь! Конец! Ничего не будет! Кем бы ни была Рейчел Эмбер, её тело уже сгнило! Тебе правда настолько похуй?.. — Ага, — мужчина откидывается на спинку стула, — я её не знал. Мне, может, облачиться в траур за каждую откинувшуюся от сифилиса малолетнюю проститутку, за каждого помершего с голоду ребёнка Африки, за Джонни-мотоциклиста, влетевшего башкой в бетонную опору? — Это другое. Не… не сравнивай Рейчел с… — …с другими людьми, каких миллиарды? У Нейта дрожат губы, слабеют ноги, холодеют пальцы. Спасаясь от близкого приступа, он держит себя за плечи, покачиваясь вперёд-назад. Для него это пытка. Рэйф отлично осознаёт, во что лезет своими грязными руками, но также он понимает, что не испачкается и, если повезёт, выдернет пробку, приведшую к образованию всей этой застарелой скользкой чёрной мерзости, которая уже принялась отравлять его собственную жизнь. — Она не такая. Ты не знаешь. Ты не имеешь права… — Ты в неё втрескался, она стала особенной, обычное дело. Я не говорю о том, что с твоей мёртвой подружкой что-то не так, ты не подумай. Глядишь, я втрескался бы тоже, но шанс не предоставился. — Всё не всегда так, как ты думаешь, дядя, — бубнит племянник столу, прячется за бутылочным частоколом, наклоняясь низко, пока Адлер хмыкает: «Неужели?». — Она была… такой, каких больше нет. Она… всё понимала, всё, вообще всё… думала не так, как они… Ей хотелось уехать, ей удалось бы, одной из всех. А я… я всё испортил. Захотел изменить т-т-то, что было хорошо. Захотел большего. Быть… как он. И… блядь… это… я… я достал ту дурь… я накачал её… с-с-слишком… было ссссссслишком… Первые догадки Адлера подтверждаются одна за другой. Он не дурак, чтобы поверить в то, что Лу сдала в психушку единственного сына за мелкие шалости с лёгкими наркотиками и плохие отметки. Шон мог бы, но не его супруга, нет. В этом шкафу скелетов поболее. — Как он. Хуёвый землекоп? Тот тип, который оставил тебе пару шрамов на память? Прескотт шмыгает носом, вытирает глаза рукавом, кивает. До него помаленьку доходит, что он уже сказал самое страшное, что дальше будет проще. Завязанная вокруг шеи собственными руками на тысячи узлов петля чуть расслабляет тугую спираль. — Не лучший пример для подражания. — А кто лучше? Т-т-ты, что ли? — Я хотя бы не убивал особенных девочек-подросков, на которых запал мой студент. — Он тоже, — как-то слишком быстро выпаливает Нейт. Есть ли в этом хоть доля его правды? — Ты так считаешь? Что ж, cave tibi a cano muto et aqua silente, — пожимает плечами Адлер. Выражение лица парня напротив меняется раз за разом — сомнение, злость, страх, понимание, жалобная мольба щеночка из приюта, которого завтра поутру усыпят. — Да, твой препод — святоша. Это всё ты, Прескотт. Верно. Ты убил свою идеальную подружку. Новой тебе судьба не подарит, лимиты исчерпаны. Тебе лучше знать, но, держу пари, к остальным своим подружкам ты тоже не был добр. Ты мудак куда больший, чем твой папаша. Больной ублюдок с мозгами набекрень. Ты дал своему преподу намотать себе лапшу на уши, ты сливал чужие деньги на наркоту, пока бомж на углу загибался без аспирина, у твоей жизни тормоза отказали, а ты гнал и гнал, чтобы потом удивляться, раскатав по шоссе милую Рейчел Эмбер. Ты виноват. Это тебе нужно было услышать? Весь дядюшкин монолог Нейтан выслушивает молча, не шелохнувшись, как приговор коллегии присяжных заседателей. Подойди к нему Рэйф с кольтом, парень взял бы его руку, поцеловал холодный металл, как anulus piscatoris или стопы Христа на кресте, и вставил бы дуло себе в рот, чтобы умереть освобождённым, не успев нахватать новых грехов. Кольт, увы, навсегда потерян, так что сидеть племяшу и дальше на прокуренной кухне с человеком, в обществе которого ему до невозможности притягательно некомфортно. Несколькими глотками Адлер опустошает бутылку, швыряет куда-то за спину, слышит звон разбившегося стекла. Надеется, что этого хватит, чтобы покрыть хотя бы половину всех нарушений правил. Прескотт моргает, вздрагивает, просыпается. Их маленькая ночная игра ещё не окончена. — Правда или желание? — выдавливает из себя кое-как приговорённый. Более не заикается. Облизывает губы. — Желание, — так не делается, ход должен уйти к парню, но Адлер хлопает по крышке стола прямо перед собой, не обращая внимания на удивлённый серо-голубой взгляд. Они оба надрались достаточно, чтобы с безмолвного обоюдного согласия ничего не заметить. — Иди сюда. Нейт пьяными глазами смотрит в такие же пьяные глаза, не ясно, думает ли, просто ли подвис мыслью в подпространстве. Забирается на стол, ползком приближается, расталкивая бутылки, садится, по-турецки подобрав ноги. — Правда, — гнёт свою линию. — Ты действительно хочешь умереть? Племянник жмурится, сводит брови, тут же пальцами разглаживая складки кожи. Он, наверное, раньше об этом и не задумывался. Не измыслив ничего лучше, брал лезвие и резал, брал таблетки и глотал. Годы складываются в века и исчезают в пройденном конце временной линии, а мамы и папы до сих пор не учат детей тому, что им действительно нужно — азам выживания один на один с самими собой. Повезёт, если знание придёт извне много позже, а если нет… что ж, в Стране свободы не одно «Новое завтра». — Я не знаю, — сдаётся Нейтан, наконец, поднимает руки и безвольно роняет их вдоль туловища. Пытается найти взглядом рядом с собой бутылку, в которой хоть что-то осталось, но кругом или пусто, или ничего. Тянет руку, заимствует пойло у дяди. Глоток, два, и мужчина отбирает у него стремительно пустеющую стеклотару. Парень вопросительно и с некоторой долей обиды смотрит, как турист, у которого посреди проспекта выхватили из рук бумажник и усвистели в неизвестном направлении. — Чем дольше… тем меньше я знаю. — Желание, — говорит Рэйф, перебивая. И умолкает. Пару минут Прескотт честно ожидает продолжения, пытается поторопить, забывая, чья очередь желать. Потом понимает, что на его круге начинается какая-то новая игра. Правила неизвестны, а уточнять не с руки. Беспокоится. Оборачивается через стол на своё покинутое место. Размышляет над тем, не пора ли вернуться к смятой пачке сигарет или к дверям номера, где отец сходит с ума, обнаружив «забытый» телефон беспутного наследника. Опять смотрит на Адлера, смотрит в глаза того, кто ждёт тоже. И дожидается. Это лишь небольшой наклон вперёд, может, из-за проблем с координацией или напавшей сонливости, но ему достаточно. Притянутый за воротник, Нейт не брыкается, размыкает раньше едва не скрипевшие от напряжения челюсти, даёт целовать себя глубоко, как положено. Невнятно мычит, когда зубами оттягивают нижнюю губу. Не сразу, но пытается тянуться навстречу, особо не контролируя движения. Неловко носами сталкивается, хочет коснуться шеи, но что-то ему мешает, пальцы неуверенно пробуют проткнуть невидимую, как упругая стенка мыльного пузыря, преграду за плечами, но всё бесполезно. Смирившись, парень просто клонится ближе всем телом, сам просится в руки. Теперь в нём действительно жаркая Флорида, а не подвал домишки на Аляске в полярных широтах. — Ты, блядь, охуел. Ты, мать твою, совсем ебанулся, — задавленным шёпотом обозначает происходящее Прескотт, пока Рэйф, скинув последние бутылки, деловито и совсем по-хозяйски укладывает его на стол, поддерживая под затылок. Замечания из серии про папу-мудака. Парень совсем не страхует своё положение, он готов из рук хоть на пол свалиться, хоть прямо в Ад, только отпусти. За Адлера впервые хватается, как только чувствует под лопатками и задницей твёрдую поверхность столешницы. Ему страшно, что больше не будут держать, страшно остаться без контроля, остаться совершенно свободным и после решать, уйти или остаться. Всё сходится. Взгляды эти долгие, то и дело подворачивающаяся под пальцы макушка, частые попытки забраться за воротник и осмотреть место укола, вытертые об ладонь влажные щёки, голос, спотыкающийся через согласную. Завершившиеся так быстро прятки по палатам, позволение стать свидетелем подступающего безумия, темнеющие от серости в синеву радужки, бескровные откровения, побеги не дальше, чем в конец коридора. В последние дни перед выпиской участившиеся срывы, те семнадцать секунд, когда Нейт безуспешно собирался с силами сказать «останься», преграждая выход в коридор. Желание, так и не получившее бы ход без этого случая. Рядом диван, и Адлер намерен добраться до него не один. Ясно, что возражений не последует. Чувствуя дрожащие губы на бьющейся участившимся пульсом жилке, Рэйф без лишних церемоний раскрывает пряжку, дёргает вниз молнию, запускает руку в ширинку. Результатом в ухо звучит сбивчивое: «Ох, чёрт, чёрт, чёрт… Тебе не жить… я… своими руками… и… ты, блядь, покойник». Возможная гибель не остановила Адлера однажды, он не собирается тормозить и на этот раз, ведь риски меньше. Не дразнит и не тянет, сжимает через бельё чувствует, как парня передёргивает с непривычки к такому обращению, чувствует, как короткие ногти впиваются в спину, чувствует, как к ладони подаются бёдра. Это ответ. Ещё. Ещё. Очередной поцелуй лишает воздуха обоих, но в нём, к немалому удивлению Адлера, нет памяти об асфиксии. Он пытается распустить галстук Нейтана, тянет тканью вверх его подбородок, лишь чудом умудряясь в процессе не удушить. Парень держится уже одной рукой, второй без особого результата возится с пуговицами на рубашке. В эту ночь есть, кому помочь ему, предварительно удивившись, до чего холодны руки, до чего горячо под рёбрами. На предпоследней пуговице ладони упираются в плечи и толкают ниже. Губы успевают изогнуться в победной ухмылке, которая, впрочем, тут же сползает, когда, проехавшись по знатно выпирающему члену носом, Рэйф продолжает чувствовать нажим. В довершение всего, Нейт пинает его в живот, вообще не сильно, но Адлер, шипя, неуклюже заваливается на бок после резкого прострела в левой коленной чашечке. К таким испытаниям его ноги всё ещё не готовы. Раскинувшись на столе, Прескотт шумно дышит, стягивает на груди разошедшиеся полы рубашки, под предлогом попытки застегнуть ремень гладит остывающие следы прикосновений, будто пытаясь не дать им бесследно пропасть. Бесполезно гадать о том, что случилось. Ему снова почудилась мёртвая подружка, послышался рёв урагана, а может — оклик отца или смешок препода-землекопа при последней с ним встрече. Нет, по сути, никакой разницы. Это не стыд, не попытка сбежать, это боль, рефлекс, защитная реакция на внутреннее, а не внешнее. Вот, что важно. — Просто сказать было никак, да? — беззлобно вопрошает Рафаэль, прикрывая глаза, лёжа виском на приятной холодной глазури плитки. Радуется, что удар не пришёлся ниже. Повторения инцидента в Пыточной никак не хочет, а вышло бы как-то так. — Нет, — запыхавшись, Прескотт не может выпалить что-то ещё, только: — Нет. Рэйфу, не знакомому с настоящим страхом, не понять этого мандража. Не понять, к чему эти драмы, что такого в том, чтобы просто потрахаться, когда хочется. Всего одна ночь, не решение судьбы на всю оставшуюся жизнь. Адлер не из тех, кто стал бы грузить серьёзными отношениями или напрашиваться на семейный ужин, чтобы ошарашить семейство Прескоттов столь впечатляющей новостью о личной жизни единственного сыночка. Ему не нужно наследство Нейтана, своих-то денег девать некуда. Громкая фамилия будоражит его кровь в наименьшей степени. В желании переспать с кем-то лучше не искать никакой идеологии, иначе в сорок велика вероятность остаться с больной головой и хронической импотенцией. Вспомнив, как дышать более-менее ровно, гость сползает со стола и протягивает руку, помогая подняться. Они молча расходятся по ванным, а после Нейт, красный до кончиков ушей, с полубезумным взглядом натёртых глаз и не прекращающими вздрагивать плечами, просит денег на такси. — Спасибо, — говорит, пихая в карман смятую купюру, — тебе. Укатывает к папаше без прощаний. Не звонит, не пишет. Адлер не справляется у Шона о том, добрался ли племянник вообще до своего номера, сколько остановок он сделал, какую ещё дрянь выпил, сжевал, влил в вены. Нейтан Прескотт большой мальчик, он вправе сам решать, на что проёбывать свою жизнь. Если у него хватило силы воли сказать своё «нет», то уж на принятие подобных решений, хватит и подавно.

***

— Нам некуда идти, мистер Рэйф, — с ходу начинает причитать Элли, прижимая к груди сковородчёнка в зелёной пелёнке, — у нас нет никого, понимаете? Девчушка сидит на неудобном металлическом стуле в безликой серой комнате полицейского участка. Точно мышь, которую достали из мусорного контейнера: с головы до пят в грязи, волосы спутанные и слипшиеся, губы заветренные, воспалённые у уголков, ручонки розовые — все в мелких царапинах. Её забрали с улицы за бродяжничество. Копы глядят на Браунинг с сочувствием и отвращением, Адлер смотрит с гордостью. Вот так мать года. Он-то думал, случись ей вылететь из «Нового завтра», так сразу каюк — до ближайшего города не доберётся, потеряется и сгинет в безвестности. Добралась, да не куда-то, а аж в Олбани. Сдружилась с безногим ветераном и чокнутой кошатницей, которые приселили её к себе в пустующий горелый склад. Когда поймали, не стала плакать, не впала в ступор. На вопрос, кому можно позвонить, назвала имя Рафаэля Адлера. Выдержала все смешки и шуточки дурацкие, все «не твоего, девочка, полёта птица», на своём настояла и выпросила телефон. Так референт и принёс боссу первую интересную новость за три месяца. — Папа… папа умер… — кривенькие грязные ноготки скребут по пергаментной коже запястья, Рэйф останавливает её кивком, мол, понял я, понял, дальше давай. — И… мы не смогли дольше оставаться с больнице. «Новое завтра» не стало церемониться с Элли. Как только деньги перестали поступать на счёт, её выкинули на улицу. Даже не потрудились купить билет на автобус. Прозаично. Рэйф этой чудачке ничего не должен, даже несмотря на то, что он формальный крёстный её больной фантазии. Девочке, оказывается, уже за двадцать. Она может обратиться в соцслужбу, там ей помогут найти простенькую работёнку и комнату. Если станет хуже с головой — определят в учреждение подешевле, где приют для ей подобных находится за счёт финансовых вливаний от благотворителей. Там Браунинг будет среди своих, под опекой более-менее чутких людей, за стенами, что сберегут её от внешнего мира. Да, она никогда не увидит океан, но это ведь достойная плата за безопасность? Адлер ухмыляется. «Чёрта с два». — Давай-ка, собирайся и поехали отсюда. Вертолёты любишь? — говорит он, хлопнув в ладоши и потерев одну об другую. — Боюсь, наверное, — на всякий случай тревожится Элли, принимая из рук Рэйфа куртку. Тонет в ней, опускает плечи — ей тяжело даже это, но держится, как-то держится. Шмыгает носом, прикрывает малыша Бена. Адлер терпеть не может живопись, мазня красками по холсту навевает на него смертную скуку, но если с кого и надо писать новую Мадонну, то с этой девочки. Утрясти вопрос с копами не составляет труда. Им плевать, куда увезут чокнутую мамашу. С видом респектабельного бизнесмена мужчина рассказывает, что Браунинг едва потеряла отца, что большое горе расшатало крышу, но она, бесспорно, поправится. И он — покойного родителя лучший друг — непременно поспособствует. Подписывает все документы, одновременно узнавая, что Элли-то никакая не Элли, не Элизабет и не Элина, а целая Элеонор. Соглашается показать новоиспечённую бродяжку психиатру, как будто тот её до сих пор ни разу не видел. Жмёт руку каждому из тех, кто посадил малышку в клетку, и уходит, придерживая Браунинг за плечо. Девушка не выказывает ни намёка на страх, покидая коридоры участка. Вертолёт уносит их в Чикаго. По пути крошка Элли не отлипает от стёкол. Ей всё интересно и ново. Большой мир не пугает, напротив. Наблюдая, Адлер думает, что поступать так с этой девочкой бесчестно, ведь мужчина прекрасно знает, чем всё кончится. Он спихнёт этих детей «Нового завтра» на прислугу. Как забытые занятыми хозяевами в душной квартире коты и псины, они будут радоваться его приходу, просто потому что больше им радоваться в жизни особо нечему. Белые палаты клиники сменятся пустыми и мало похожими на дом стенами пентхауса. Им будет просторно, но одиноко. Это ли то, чего они заслужили? Всё происходит быстрее, чем ожидалось. Наутро Элли не выходит к завтраку. Рэйф отправляется её проверить, и девушка даже не кричит, когда он входит без спроса в её тёмную гостевую спальню. Несколько суток пробыв на улице с бездомными, она вся простужена. Волосы налипли на влажный лоб, глаза и нос раскраснелись, а лицо бледное. Адлер приглашает врача, но Браунинг отказывается его впускать до тех пор, пока хозяин квартиры не срывается на крик. Осекается, опускает голову, как зверёк, которого вновь вернули в клетку после пребывания на воле. Пока док замеряет у вчерашней бродяжки температуру и прослушивает лёгкие, Рэйф ходит из угла в угол, швыряет зло об стол телефонную трубку, когда референт в двадцатый раз напоминает о том, что созванное им самим совещание без его присутствия начаться не может. Стоит врачу переступить порог, оставив ворох рекомендаций, и Адлер срывается в офис. Далеко не ради совещания, впрочем. Элли, наверное, спит. А может — не спит. Док не нашёл причин уложить её в больницу, хотя это и было бы удобнее, значит она в порядке. Рэйф возвращается за полночь с ощущением, которое наверняка испытывают после смены грузчики арбузных фур. О соседке по квартире вспоминает, когда та появляется, точно святая, из проёма двери, завёрнутая в смятую простыню вместе с бережно хранимым дитя больного разума и металлургической промышленности Гуанчжоу. Нос у неё распух, она гнусавит и хрипит, не отнимает от лица носового платка, но точно знает, где оставили приготовленную днём еду, сколько пить таблеток, сколько Адлеру пить таблеток, в какой час и каким образом отключить и опустошить стиральную машину, где сушилка и почему нельзя выставлять на отжим слишком много оборотов. Просит посмотреть с ней пару серий «Я люблю Люси», и двое заваливаются на белый диван с тайской стряпнёй, которая оказывается на удивление вкусной, чтобы создать интереснейшую задачку для ребят из химчистки, без которых утром не обойтись. Черпают жижу цвета глазированного ливнем и неоном ночного Чикаго ложками из кастрюли, время от времени посмеиваясь над происходящей на экране идиотией. Это отличный вечер. Так было и раньше. Элли справляется. На поправку идёт, пусть и не сразу (однажды Рэйфу приходится пригнать бездельника-дока посреди ночи, потому что у его девочки не прекращается лихорадка). Терпит периодические крики, не бросается подбирать с пола осколки. Вопреки опасениям, одной в огромной квартире ей комфортно. Она легко находит общий язык с семейством тайцев, что прибирают и готовят еду. Узнав об этом, Адлер удивлён. Нет, он не сомневается в способности Браунинг нравиться людям и заводить друзей, она же как несчастный премиленький котёнок, которого все хотят потискать, просто до этого дня хозяин пентхауса искренне полагал, что таец на него работает один. Браунинг сдувает с носа отросшую волнистую прядь и принимается объяснять ему, как отличить мать семейства Куантяй от её старшей дочери Мальи или супруга Сомчая. Тайцы оттого не становятся менее похожи друг на друга, но теперь Рэйфу интересно, сколько их вообще есть. Вдвоём с чикагской Мадонной они насчитывают семерых. Элли превращается в Элеонор через каких-то две недели, когда новоявленный опекун, потехи ради и от собственной скуки, везёт её кататься по дорогим бутикам, элитным салонам красоты и именитым имиджмейкерам. Ей делают модную стрижку, чистят кожу и сводят задержавшиеся под глазами синяки, ровняют вечно обкусанные ноготки, подбирают одежду по фигуре, обходясь без самовязанных свитеров с оленями и выцветших штанов больничных пижам. Ничего лишнего, все попытки превратить милашку в одну из размалёванных глянцевых шлюх пресекаются на корню. Показываясь из очередной примерочной, она совсем куколка, и Адлер, не спрашивая цену, покупает всё, что подошло. На вечернем проспекте ей вслед заглядываются, а Рэйф, не оборачиваясь, подхватывает Браунинг под локоток и демонстрирует вожделеющим средний палец свободной руки. Открывает перед ней все двери, носит сумки, бережёт, как своё сокровище. Вернувшись домой, впрочем, она вновь Элли, с ногами забравшаяся на диван с тайским варевом прямо в костюмчике за пять кусков. «Новое завтра» возвращается в их жизнь, улучшенное и дополненное. Всё то, что бесконечно дорого Адлеру в том периоде, который он, игнорируя день пробуждения в больнице в Антананариву, называет «вторым рождением». Безмятежность, не идущие вразрез со взятым курсом перемены, ощущение безграничности возможностей. Не хватает лишь одного. Сперва вспоминаются всеми с каменным лицом игнорируемые невесёлые шутки Нейтана о подвальном происхождении Элли, а следом и он сам. Худший дядюшка тысячелетия вновь берётся за телефонную трубку, но она взрывается пронзительным звоном сама, едва не будучи выронена. Номер, мерцающий на дисплее, сохранён в памяти. Что-то случилось.

***

Следующим утром Интернет и жёлтая пресса заливаются смердящим потоком дерьмовых статеек, порождённых свежим информационным поводом. В трёх штатах западнее в ванной гостиничного номера горничная находит остывшее тело Рии Спаркл. Когда приезжает полиция, на полу уже нет россыпи бриллиантов из небрежно брошенного через акриловый борт футляра. Нет их и на дне, где сгустился кровавый осадок. Прыщавые подростки постят мемы и меряются количеством лайков, пока их почившую богиню опускают в могилу. С похоронами не затягивают — любовник Рии уж очень не хочет огласки. Торопит бюро ритуальных услуг наличностью, да так, что те принимают удивительно лёгкое решение не дожидаться родственников. К обеду Рэйф, раз пятьдесят спросив у Элли, справится ли она без него несколько дней, бронирует билет и торопится успеть на рейс в совершенно другом направлении — на восток. Слышит по радио скупые слова о безвременной гибели юной звезды, о том, что она была в положении, что стала жертвой травли и не выдержала груза судьбы под гнётом общественного мнения. Пассажир просит Джека переключить станцию, грозится выдрать панель стереосистемы с потрохами, если слащавый голос пидерастичного диктора не заткнётся. Рассуждения об увядшей красоте прерываются весёлой песенкой в стиле кантри. Посещение надгробия временной соседки по реабилитационному центру не входит в планы Рафаэля Адлера. Не нашла иного пути, значит таки усвистела к своему призраку не растерявшего мышечную массу молодого Арни на красную планету, где никто и никогда не посмотрит на неё косо. Таково было её желание, которое не оспорят ни малолетки за мониторами, ни святоши из штатовских приходов, ни тральфамадорец за штурвалом космолёта в один конец. «Все, кто одержим сокровищем, — Рэйф крепче сжимает рукоять трости, — получают своё».