Ruins, ruins, ruins

В трёхэтажном здании, занимаемом коммуной, славят какую-то Кришну, Вишну, восьмирукую слоноголовую Хуишну, а может — Летающего макаронного монстра или Большого Брата, свалившегося с Сириуса. Приторный перенасыщенный запах мешает дышать, Рэйф морщится, перешагивая порог этого местечка, от которого Господа Бога трясёт. Притон, словно хитрая неоперабельная злокачественная опухоль, приютился под самым сердцем Нью-Йорка. До проспекта шагов триста. Очередная секта, кочующая по городам и весям, пудрящая мозги молодняку и скучающим домохозяйкам, жмётся между баром и швейным ателье, прикрывшись неприметным козырьком, расписанным цветами и незнакомыми символами. В окнах видны серо-синие шторы, стёкла грязные, а может ничего больше не разглядеть из-за того, что внутри плотными кучевыми облаками витает кумар. Постукивая по циферблату часов, Адлер с отстранённой полуулыбкой выслушивает местного Ганди, чья лысая голова блестит, как не снилось лучшему творению Фаберже. Должно быть, натирание темечка духовного отца здесь — сакральный ритуал, повторяемый всеми адептами как минимум дважды в сутки. Гуру вещает о собственной богами данной миссии, о человечестве, погрязшем в страстях, о вере, миролюбии и духовном единении. Поздний незваный гость оторвал его от пересчёта хрустящей наличности, от перетягивания пачек цветными банковскими резинками и складирования в коробку из-под Тик-Така. — Короче, — требует мужчина, устав от рассказов о непостижимом. Вторгается в личное пространство толстяка и покрепче сжимает трость. — Где он? Ганди выставляет вперёд ладони, но его ленивые зажравшиеся боги не воздвигают незримую стену на пути чужака, готового спалить к чертям сею священную обитель. Понимает ли он уже, с кем связался? Вряд ли. Думает, что нагрянул обиженный старший братец какого-нибудь мальчика из числа последних вступивших в ряды хуишнаитов. Решил попытаться вернуть в семью вольнодумца. Не рассчитывал на сопротивление, так что скоро стихнет и уберётся восвояси. Похоже, что подобные визиты не редкость у порога культа, а гуру знает, что нужно делать. — Мы никого не удерживаем силой, все послушники находятся с нами по доброй воле. Я передам, что Вы заходили и попрошу перезвонить, но ничего не могу гарантировать, — прибавив голосу твёрдости, главный в этой дыре берётся утверждать, что хер у его бога больше, чем у бога пришельца. — А сейчас я бы попросил Вас уйти. Ответ неверный. Сравнивать Ганди со свиньёй — дохлый номер. Свинью загнать в угол посложнее, свинья — зверь опаснее многих, а этот кусок сала, наплавленного на кости, погряз в любви и понимании до атрофии инстинктов. Надеясь на чудеса остинского Иисуса в этом спонтанном религиозном конфликте, Адлер перехватывает трость и зажимает лысому горло, давит над кадыком, потом выше — между вторым и третьим подбородком. Тот тарахтит про свободу выбора юных, про гармонию и расширение сознания, про полицию даже заикается. — Ты, сукин сын, набиваешь карманы за счёт этого утырка и всех остальных утырков. И, знаешь, я ничего бы тебе не сказал, мне было бы плевать на твои грязные делишки, бизнес есть бизнес, но у тебя мой племянник, кровинушка моя, блядь, родненькая. А ещё это расстраивает мою сестру. Разве вся твоя любовь под парами гашиша предполагает материнские слёзы? Полиции не будет, если ты понимаешь, к чему я клоню. Свободная рука тянется за спину, и Ганди начинает голосить, просит не простреливать себе башку. Это забавно. Губы кривятся в усмешке, прибавляя к прочим последний гвоздь в крышку гроба смирения и спокойствия проповедника. — Наверху! На третьем! Все там! Комната в конце коридора, — минутой ранее рьяно отстаивавший уединение последователя гуру уже рад продать его с потрохами, да ещё и приплатить из коммунарного общака. Всё течёт, всё изменяется, незыблем лишь один факт: племянник не умеет выбирать себе кумиров. — Вот и умница, — хвалит за сговорчивость Рэйф. — Ну, чего разволновался? — он опускает трость на пол, правой рукой обмахивая с ухающих вниз плеч собеседника невидимые пылинки. — Можешь пойти сменить подгузник и поговорить со своими небесными друзьями за здравие заблудшей души. Лучше было бы, конечно, пропащему оказаться внизу. На пути встаёт злейший враг — лестница. В ней не меньше полтысячи ступеней, как считают ноги, добравшись до прикрытой пыльным азиатским ковром кромки скрипучего затёртого паркета третьего этажа. Стены размалёваны красками, на стенах планеты и звёзды, сплетённые шеями жирафы, улыбки без глаз, носов и шей, лозы и корни. Под кислотой, должно быть, эта мазня вместо кабельного. — Ооооу, я прям так и чую любовь и понимание, — замечает Адлер, направляясь в sanctum sanctorum. Лидер секты не идёт за ним. Ему, вероятно, параллельно, кого заберёт пришелец — племянника или какую-нибудь Лакшми, вынесет он златую статую Будды или подожжёт шторы, устроит кровавую бойню или уведёт, наигрывая задорную мелодию на волшебной дудочке, детишек топиться в Гудзон. В нос бьёт запах секса и анаши. На столике дымится бонг в окружении десятка раскуренных благовоний, из-под наброшенной поверх салфетки выглядывают фасовочные пакетики с кристаллами и порошками. Видимость в пределах вытянутой руки. Свет мигающей цветными лампочками люстры искажается, пытаясь добраться до пола и стен. Находиться в этой газовой камере невозможно, и гость секты рукавом прикрывает нос, стараясь дышать пореже. Цель визита, благо, обнаруживается почти сразу. Прескотт-младший собственной персоной. На нём бесформенная хламида выцветшего синего цвета, напоминающая оттенком радужки его глаз, которые, впрочем, разглядеть проблематично — они почти закатились под верхнее веко. — Нейтан пропал, — рыдала в трубку обычно спокойная и рациональная Лу, — Шон прогнал его, так разозлился, говорит, что больше не намерен терпеть. Рэйф, я никогда тебя ни о чём не просила, Рэйф, пожалуйста, умоляю, пожалуйста, приведи моего мальчика домой. Эта прогулка ничего не стоит Адлеру. Он находит забавной перспективу выручить племянника из цепких лап сектантов, протащив до машины за ухо и пихнув на сидение под зад. Привести в более-менее божеское состояние. А дальше… хрен знает. Успокоить Луизу, дав перекинуться парой фраз через штаты с вновь обретённым семейным недоразумением, да отпустить на все четыре стороны. Захочет — вернётся к матери, а нет — пусть и дальше торчит с культистами на доброе здоровьице. Проёбывать жизнь по своему разумению — священное право каждого. Без каких-либо позволений Рэйф выуживает племянника из-под рук, спин и ног каких-то девиц и юношей, выряженных и остриженных точь-в-точь, как он. Пару месяцев назад ему догола сбрили шевелюру, на месте прежде уложенной волосок к волоску чёлки торчит в разные стороны неопрятный «ёжик». Из этого нетрудно сделать простой вывод: прямиком из Чикаго, где папенька приучал к большому бизнесу единственного невольного кандидата в наследники, Нейт свалил к ценителям высших сфер, эфемерных созданий, блестящей лысины ожиревшего Ганди, наркоты и беспорядочных половых связей. Когда кончились деньги, попытался вернуться в семейную обитель, но попал в немилость и был выпровожен на вольные хлеба. Такая вот херова дедукция. — Вставай, приятель. Тебе отсюда пора, — приводя в чувства, Адлер бьёт парня по щекам. Тот мямлит, зовёт какую-то Патти, отмахивается от руки, как от мухи. Одна из возможных причин нежелания племянника выбираться из газовой камеры возлежит поблизости в объятиях полуобнажённой малолетки. Эту девчонку (Патти?) Рэйф помнит по «Новому завтра». Её вселили, пока костоломы делали из него Франкенштейна — монстра Франкенштейна — в Остине. Мутная, замороченная, со взглядом дохлой рыбы, удавкой неприятно щёлкающих чёток и охапкой листовок, по степени позитивной бредовости способных потягаться с рекламными проспектами реабилитационного центра. Нейт как-то обмолвился, что она похожа на его мёртвую подружку. Без оговорки Адлер ни за что не признал бы. Невинноубиенная Рейчел Эмбер, по словам парня, была каким-то сверхчеловеческим существом, живым чудом, уникальным случаем. Эта Патти, вроде, пока дышит, норовит пощупать свою la petite amoureuse за чуть заметную грудь, но среди прочих культистов ничем не выделяется. — Я не хочу возвращаться, — бормочет Прескотт так тихо, что кажется, словно он выделяет слова лишь дыханием и движением губ. У Рафаэля такое дежавю, что он подозревает в себе путешественника во времени, чьё сознание прыгает между собственными телами, оказываясь в долю секунды на разных участках хронометража в параллельных вселенных. — Это отец, да? Это он?.. Передай этому мудаку… передай, что я умер. Пусть порадуется. И… Отвалите от меня. Оставьте в покое. Пропуская мимо ушей послания от живущего в племяннике пенсионера-брюзги, Рэйф перехватывает парня покрепче, кладёт ладонь на бок, тянет закинуть левую руку себе за шею. Ноша отмахивается, смеётся. — Щекотно. Поднять получается. Он схуднул, что не удивительно — здесь ему не «Новое завтра», где заботливая Ширли при необходимости и в рот сунет ложку с овсянкой или картофельным пюре, и в вену — капельницу с питательным раствором. Шевелиться ему не охота, его ведёт, как часто бывает с обдолбанными. Попытки поторопить не приносят ничего. Уже за дверным проёмом Нейтан тыкается носом в шею и начинает ржать, словно в этот момент по нему, взявшись за руки в комнате групповой терапии, рыдают сразу все доктора и медсёстры «Нового завтра». — Ты чего? — интересуется Рэйф, не шибко надеясь на хоть сколь-нибудь внятный ответ. — Торт… помнишь? — отзывается торчок сквозь хохот. — Кремзилла твоя, разъёбанная в хлам. У них были такие рожи.! Они сели… типа семья… типа им друг на друга не плевать. Блядские лицемеры! Ха! Сунуть бы их в ебаную пеньяту… выбить всё дерьмо… и растереть по полу! — Прескотт, будь добр, не разубеждай меня окончательно в своей вменяемости, — Адлеру не смешно. Он мрачнеет, подпихивая адепта новой религии в сторону спуска на первый этаж. — А у неё… у Кремзиллы, ну… потроха бисквитные… розовая кровь, — снова заходится гыгыканьем парень. Медицинский персонал «Нового завтра» потирает руки, намереваясь подготовить для него палату. То ли не нарочно, то ли по приобретённой среди культистов привычке Нейт льнёт к Рэйфу ближе, вынуждая плечом упереться в стену для опоры. В какой-то момент, где-то между рваным пыхтением и короткими смешками, он издаёт низкий похабный звук на грани протяжного стона. Воздуха в лёгких нужно больше, чем обычно. Вдох долгий. Племянник замирает, даёт передохнуть себе и дяде. Тот думает, что, возможно, стоит вернуться в газовую камеру, выкинуть неадекватный молодняк из дверей и окошек, уронить Прескотта на подушки и задержаться до утра. Нейтан не помогает: — Давай останемся, — шепчет, — на хуй отца, на хуй всё, на хуй всех. Ты и я. Здесь. Обитель сектантов — не то место, где Адлер хотел бы встретить старость. Одновременно ему до одури весело при мысли о том, как позеленеют физиономии Луизы и Шона (особенно — Шона), когда почтенная семейная пара узнает, что сыночка не вернётся домой, что отбитый на всю голову дядя соблазнился учением Хуишны, что оба облачились в тряпьё цвета пасмурного октябрьского неба над Мичиганом и, раскурив трубку мира, поют песни о Шамбале, покачивая обритыми макушками. Они стоят, вцепившись друг в друга, чтоб не упасть, в слабо освещённом коридоре и давятся смехом, каждый о своём, как два идиота. Адлер уже начинает думать, что точно чего-то нанюхался, пока занимался раскопками среди сплетённых тел золотой молодёжи. Нужно успокоиться. Им обоим нужно, но способен лишь один. — Идём. На лестнице сложнее, чем парой минут ранее, потому что ноги Нейта не слушаются, а Адлера держат постольку поскольку. Где-то в середине пути мужчина пихает племянника в бок, чтоб не спал на ходу. — Шевели поршнями. Вместо подчинения тот резко останавливается. В глаза глядит из-под полуопущенных век. — Я не хочу… никуда ехать, — бормочет. Упираться пытается. Проснулся, стало быть, и решил что-то. У Адлера кончается и без того ограниченный запас терпения. — Ну и загибайся в этой дыре, если так хочется, — чётко и твёрдо проговаривает он. Выпускает торчка из рук, спешит спуститься в вытянутый холл и выйти на улицу, где до сих пор дождь, но уже похуй. Шагов позади не слышно, ровно как и просьб вернуться. Так и не достигнув последней ступени, Рэйф бьёт кулаком по перилам, разворачивается, идёт обратно. Лестница того и гляди одержит победу в сражении, но его толкает вперёд обещание, данное Лу. Сестрицыно чадо сползло по стене, уселось на ступеньку и сидит, устремив мутный взор просветлённого в далёкие галактики. В кого он такой уродился? Ему генетически предписано в голове носить ноли и единицы, просчитывать в уме сводные отчёты, множить миллиарды на триллионы. Будь Луиза слаба на передок, могла бы нагулять, но нет же — без всяких экспертиз ясно, чьей Нейтан породы, что в нём от мамы, что — от папы. Спираль ДНК сделала неебический кульбит, чтобы из имеющегося материала слепить то, что народилось. Чертыхнувшись, мужчина подаёт племяннику руку. Говорит: — Поднимай зад, Прескотт. Машина ждёт. На этот раз Нейт слушается. Он всегда спорит сначала, но ломается об любой встречный напор, даже если тот слабее собственного накатывающего волнами гонора. Шлёпает босыми ногами по лужам на мокром асфальте, пытается докопаться до случайного прохожего, но получает затрещину. Погрузив на пару с подоспевшим на подмогу Джеком тело в тачку, Адлер везёт племянника к себе. Всю дорогу тот не подаёт признаков жизни. Взирает в одну точку за окно, словно чертовски реалистичная восковая фигура. — Перебрал, — лучезарно улыбается миллионер швейцару, который не рад видеть на пороге приличного отеля этого не то хиппи, не то бомжа с двадцать третьей, не то отбившегося от стаи участника гей-парада. В лифте Нейтан норовит отключиться, держать его до того неудобно, что приходится хорошенько хлопнуть по щеке. Парень открывает глаза, перестаёт висеть на невольном конвоире, даёт переступить с одной ноги на другую и перехватить удобнее трость. Вываливается из лифта, впечатывается в стену коридора, стоит, привалившись плечом, пока не тянут за собой дальше. Номер поменьше пентхауса, хоть и люкс, но Рафаэль и не собирается оставаться дольше дня-двух. Сгрузить племянника особо некуда, разве что в кресло. Нейт до него не доходит, стекает на пол, кладёт на сидение локти и голову. Всё лучше, чем если бы завалился на пороге. — Так, дитя цветов, сиди тут, — распоряжается Рэйф. Сунув в карманы руки, проходится по комнате кругом. Ищет, куда бы деть горемычного племянника, а тот норовит съебать к Морфею на всю оставшуюся. — Эй, не спать, приятель, — подходит к нему Адлер, звучно щёлкает пальцами над ухом, встряхивает за плечи. — Приём! Последователь тысячерожей Хуишны нынче работает на тормозной жидкости. Лу сдала бы его в реанимацию кровь переливать, увидь таким, но менее мнительный дядюшка не замечает поводов для беспокойства. Проспится, подышит пару часов кислородом, сойдёт за нормального. — Что дальше? — интересуется своей участью племянник. Его интерес — хороший признак. — Ты же говорил, что дальше ничего. Передумал? — усмехается Адлер, поднимая его на ноги. Зал не нужен с такими упражнениями. — Я… не назад, — дышит в ухо адепт, опустив голову и выгнув дугой плечи. Весь вес его тяжестью лежит у мужчины на плече. — Сначала ты — в ванную. Рэйф вытряхивает заблудшую душу из сектантской хламиды в горячую воду. Кидает в угол мокрые тряпки, от которых несёт безразличными ему дурно пахнущими людьми, промахивается мимо бельевой корзины. Запоздало засучивает мокрые рукава, присаживается на табурет, проверяет, что есть в шкафчике. — Я без тебя ссссправлюсь, — отважно мелко стучит зубами Нейт, притягивает к груди коленки. Его планы продемонстрировать самостоятельность, впрочем, рушатся, как карточный дом. Не разобрать, больше холодно ему или страшно. Во взгляде, отражая воду, клубится туман, оттеснённый к краю радужек вышедшей из берегов чернотой зрачков. — Ага, — Адлер коротко кивает на сетку узких ровных шрамов на его руках, — уже не раз справился. На это Нейту сказать нечего. Он не спорит. Глядит на рубцы от лезвий, но не прячет. Получает по лбу флаконом жидкого мыла, не успев поймать, вылавливает его из воды. Давит на ладонь зелёную жижу, размазывает, без особого энтузиазма взбивает пену. Теперь в помещении пахнет мятой, а не малолетними культистами. Приятная перемена. — Заебали. Чего вам всем вечно от меня нужно… — опять заводит старый гундёж оклемавшийся окончательно племянник, намыливая шею и плечи. — Честно? Я пока не определился. А на других мне как-то плевать. Можешь спросить у них лично. Постепенно парня перестаёт трясти, но ему всё равно нужна поддержка, чтобы не навернуться, переступая через борт ванны. Для него находится поистине огромное полотенце, из которого торчат лишь босые ноги. Точно хеллоуинский костюм ебанутого духа общественных бань, которому неуютно вне воды и пара. Сменной одежды нет, только стандартные махровые халаты от заведения. Нейт берёт один и смотрит на него, как на шкуру, содранную с неудавшегося шахида, приговорённого к сотне пожизненных сроков, но успевшего как-то повеситься в камере на рукаве робы до перевода под особый режим. — Чего-то нормального нет? — Ну, извини, принцесса. Не прихватил с собой для тебя гардероб, — разводит руками Рэйф. Гадает, что есть «нормально» в понимании племянника. Бесформенный балахон, валяющийся подле бельевой корзины, что ли? — Ладно, — с недовольной физиономией заключает Прескотт, — обойдусь. — Переодевайся. Испачкаешь кровью пол — сам будешь отмывать, — бросает Адлер, забирая сектантскую хламиду с целью сдать в стирку. Выходит. На самом деле, в ванной нет острых предметов, все были заранее убраны подальше. Только вот нет и никаких гарантий того, что Нейт не применит смекалку. Он ведь может и зеркало разбить, и собственную голову об умывальник. Рафаэль снимает часы, укладывает в футляр, хлопком приказывает закрыться трёхслойным шторам. Вызывает горничную, вручает ей одеяния родственника-культиста. Отвечает на входящий звонок от раздосадованного Честера, слушает что-то о сорвавшейся стройке подле Далласа, говорит, что идея изначально была не лучшая, что бес с ней, со стройкой, будут ещё. Разговор обрывает нажатие кнопки отбоя. И без часов ясно, что Нейтана нет долго. Мужчина подходит к двери и тянется к не заблокированной ручке, но та сама поворачивается и выпускает племянника в спальню. — Что? — Прескотт дерзко вскидывает подбородок, бросая испепеляющие взгляды то на руку, то в лицо. — Думал, пора вызывать труповозку, — без промедлений признаётся Адлер. Веселится над тем, как быстро киснет парень. Нейт отпихивает Рэйфа, весь изламывается, кутаясь в халат. Под чем бы он ни был, его начало отпускать, теперь здорово потряхивает, догоняет отдачей и чувством нехватки. Теперь он злится, вряд ли понимая причину. Ему ведь не хотелось остаться в коммуне. Он не был против того, чтобы поехать в отель, не был бы против поехать в Ванкувер или полететь на Луну. Смена мест ничего не даёт ему. Форт-Лодердейл, Аркадия Бэй, «Новое завтра», Нью-Йорк, да хоть Лагос. По точкам на карте, петляя между медианами, он всюду таскает за собой свои чемоданы, переполненные застывшими в объективах кадрами и резкими штрихами по альбомным листам, свои танкеры с мазутной консистенции дрянью, от которой Адлеру его не избавить, никому не избавить. — Есть хочешь? — спрашивает Рэйф и смеётся, когда вздрагивают опущенные плечи. Племянник всё помнит. — Или, может, пить? — Обойдусь, — настырно повторяет парень. Можно, конечно, предложить ему ещё разок сыграть в интересную игру, чисто чтобы отыграться, чтобы сравнять счёт, но совсем рядом с ним настольная лампа, которой ничуть не хочется схлопотать по башке. — Падай, — машет рукой на кровать Адлер. Видит, что Нейт медлит. Подходит ближе, теснит пристальным взглядом, вынуждая попятиться и, упершись икрами в дубовый каркас, повалиться на мягкое. — У меня завтра встреча, тебя я одного тут не оставлю, так что до обеда спать тебе не светит. Обратный рейс через день, на восемь по полудню. Лучше бы тебе оклематься до этого срока. Я ведь и багажом отправить могу. В шкафу есть пледы, надо будет — бери. «Простуженного я тебя к Лу не повезу, да и сопли твои мне здесь без надобности», — додумывает мужчина, но не озвучивает. Сейчас лучше не напоминать парню о доме, о матери, подавно — об отце. — Куда? — тут же спрашивает Прескотт с излишней твёрдостью в голосе. Но не смотрит. — В Чикаго. Паузы перед ответом нет. Парень вздыхает с облегчением — не домой. Он убеждён. Пиджак отправляется на вешалку, пальцы быстро пробегаются по пуговицам на груди, раскрывают манжеты и пряжку ремня. Сорочка и брюки укладываются в шкаф, где им есть единственная смена. — На номер с двумя кроватями денег не хватило? — Нейтан язвит, копается в тумбочке, где нет ничего интереснее одноразовой бытовой химии, салфеток и носков. Причины спать вместе очевидны: отселить ходячую катастрофу в таком состоянии в другую комнату — это примерно то же самое, что положить его в гроб и сплавить сотрудникам похоронного бюро, чтобы сделали всё, что требуется. — На сигареты — тоже? — Я не курю, — напоминает Адлер, — и тебе не советую. — Что это? Воспитательные нотки? Я точно ещё не дома? Негодование парня множится. Он пытается задвинуть ящик, выбивает ролик из полозка, психует, дёргает ручку, пока не окликают по фамилии. Выплёвывает: — Блядь. И молчит, круговыми движениями разминая левое запястье правой рукой, бросив покосившуюся мебель. Нейт не дёргается, когда Адлер без комментариев устраивается на противоположной стороне кровати, тянет из-под племянника одеяло, вынуждая привстать. — Спи, — велит Рэйф, накрываясь. Выключает лампу. Сосед по спальне недолго возмущается тому, что время ещё детское, всего-то два часа ночи, что может и нечего торчать в номере, когда за окном Нью-Йорк, а затем следует дядюшкиному примеру. Молчит, молчит, молчит… и не выдерживает. — А поцеловать? — бурчит с издёвкой, приподнявшись над матрасом на локте и обернувшись. Выкрикивает недовольное «эй!» в ответ на тычок суставом указательного пальца в живот и выдыхает куда более занимательный звук после касания губами к колкому виску. Он рыбой открывает рот, и воздух, не добравшись до лёгких, свистит в горле, как в полой тубе. Не шарахается к стене, но оседает на подушки, закрыв глаза и скулы руками. Наконец затыкается, пока Рэйф негромко и долго хохочет, глядя в потолок. Неудавшийся культист тяжело, натужно пыхтит, поворачивается физиономией в подушку. Делает вид, что уснул, но ворочается часто, каждый раз ближе, пока двое не оказываются спиной к спине. Вздрогнув на пороге сна мальчишкой-солдатом перед отправкой в Ирак, всхлипнув в кулак и обняв скомканное одеяло, Прескотт стихает до утра, а Адлер позволяет себе задремать.

***

Вскоре после рассвета — подъём. Душ, жужжание электробритвы вдвое дольше, спор из-за зубной щётки, почему-то повсюду мокрые полотенца, разлитое по ободу раковины жидкое мыло с запахом мяты, скользкие следы в непредсказуемых местах на кафеле, дождь продолжением ночи всё ещё за окном. Завтрак в номер, который Нейтан трескает за обе щёки, вопреки болезненному виду, синюшным векам и губам, ввалившимся щекам. Облизывает пальцы, но руки — Рэйф уверен — всё ещё сладкие. Подтягивает неумело подпоясанный халат, норовящий скатиться с плеч. Следом апельсиновый фреш, разлитый по полу, оранжевое по белому, мат на весь этаж, осколки, которые собирать не позволено, горничная. После парень сидит мрачный, будто не стакан уронил, а уничтожил последнее туземное племя Новой Гвинеи, случайно ткнув пальцем по красной кнопке в подземном пентагоновском бункере при попытке убить паука. Получает по макушке свёрнутой газетой, снова кричит, швыряет в дядю сахарницу, но тот без труда уворачивается. Заново и по кругу — мат, горничная, его тяжёлая хмурая вина ногтями в коже запястья. Они одеваются, спускаются, не переглядываясь в лифте. Джек на арендованной тачке везёт Рэйфа на встречу. Нейтан цыганит у него сигарету, получает своё, дымит в приоткрытое окно. У ресторана наступает миг разлуки. Племянник остаётся ждать в машине с шофёром. Ему это не по душе, он даже пытается открыть дверь и вылезти следом, но хитрая автоматика блокирует распашной механизм. Взгляд Прескотта — такой по-семейному бронебойный — едва не простреливает стекло, сверлит спину. Не слышно, но он что-то вопит то ли Джеку, то ли на Джека. Тот невозмутим, отчаливая к парковочным местам. Встреча длится меньше часа, на большее у Адлера никогда не хватает терпения. Его будущий деловой партнёр выглядит заинтересованным, но не делает конкретных предложений. Рафаэль пользуется этим, чтобы дать бизнесмену время подумать и заодно развязаться с этим подобием переговоров до лучших времён. Он сыт бесхитростной стряпнёй из отеля, содержимое тарелки не тронуто, высокая кухня не лезет в желудок. Покидая заведение, миллионер зачем-то думает о том, как поступят с этой едой. Выбросят? Нет, сумма в чеке не даст подняться руке. Перепродадут? Повезло, если в зал заявится кто-то, не бывавший здесь прежде, ведь иной сразу раскусит подлог. Есть и ещё вариант — официанты устроят себе поздний завтрак на половину месячной зарплаты. Неплохо. Прескотт встречает возвращение дяди полным игнором. Подобрав босые ноги, сидит на том же месте, где был оставлен. Глядит за боковое стекло на летящие мимо автомобили. Комкает в кулаке остывший окурок, сорит табаком. — Он какой-то бешеный, босс, — почти деликатно, по-доброму посмеивается Джек. — Поверь, я уже заметил, — весело улыбается пассажир, занимая место на заднем сидении. Нога не подводит его с утра, трость почти не нужна. Это обстоятельство способно перевесить брюзжание одного мальчишки. Тот, впрочем, иного мнения. — Нашёл бы для меня мотель для собак, — срывается с предохранителя парень, поворачиваясь к мужчине. — Меня посадили бы в вольер на цепь, кормили по часам, убирали за мной дерьмо. И усыпили бы, если я — бешеный. Всё лучше, чем торчать здесь с этим тупорылым уебаном. — Вижу, вы поладили. И намордник для тебя организовать временами действительно хочется, приятель, но нам пора возвращаться. — Нахуя? Посидим здесь ещё пару часов. Это же охуенно весело! Прескотт багровеет, делаясь вдруг мини-копией папочки. Рэйфу становится интересно, как его вообще взяли в последователи Хуишны, как он высиживал эти их медитации и другую обрядовую хреномуть? Хотя, можно и не гадать. Ответ очевиден. Деньги. То, что Ганди мог выудить с порядком оскудевших счетов родителей послушника, мешало ему с пинка выпроводить занозу из дружного коллектива охочих до мира и любви смирных овечек и барашков. — Если хочешь, — говорит Адлер, хмыкнув, — могу оставить тебя в машине на парковке отеля. — Себя оставь. Надувшись, парень отворачивается, перекидывает остатки окурка через сидение на голову Джеку, напряжёнными пальцами теребит застиранную сектантскую тряпку, свою единственную одежду. Шофёр отряхивается, без комментариев заводит, катит прочь от ресторана. Пробок нет, для них не время. За окном в месиво сливаются зонты и люди, однообразно мигают светофоры, вывески вспыхивают и гаснут. Рэйф всегда любил скорость, но быть у руля ему не особенно нравилось. Концентрируясь на управлении, столько всего пропускаешь. На этот раз тоже есть на что посмотреть. Сидит, низко наклонив голову, дышит на ладони, чуть не касаясь губами, после кладёт их, согретые, на шею и давит, как тюбик с зубной пастой, но слова не идут наружу. Рот раскрыт, во рту — глухая тишина, не звучащие хрипы, застрявшие долгие гласные. Перед этой поездкой, сразу после встречи, в холле ресторана — разговор с Луизой. — Ему… сколько там уже? Двадцать два? Двадцать три? Лу, ты помнишь, где я был в этом возрасте? — Н… нет, — несмело отвечает женщина, как ученица, уличённая внимательным учителем в ошибке и готовая проститься со своей безупречной успеваемостью — всё равно, что прилюдно раздвинуть ноги и отдаться тому хулигану Дину Конни, которому и хочется, и нельзя — перед всеми одноклассниками. — Вот и я не помню! — усмехается Адлер. — И как-то жив. — Не сравнивай себя с ним. У тебя нет… — Ну да, ну да. Куда уж мне до твоего единственного в своём роде золотого принца, сестрёнка. Луиза молчит. Вываривает мысль. Пытается быть корректной, как и всегда, но и сама замечает проколы. — Нейтан болен, Рэйф. Это не шутки. Это серьёзно. — Он здоровее меня, Лу. И здоровее тебя, кстати, тоже. Миссис Прескотт готова прикрикнуть на сводного брата, но в последний момент срабатывают тормоза. Трубка не способна донести то, как сильно поджаты её губы, но Адлер отлично воссоздаёт выражение лица собеседницы по памяти. Она всегда была такой. Правильной девочкой, папиной умницей, всеобщим примером. Лучшей матерью, примерной супругой, толерантно-отстранённой старшей сестрой. — Я не об этом. Ты знаешь. Что он знает? Знает испуг в глазах, сузившиеся зрачки, кровь на прокушенных губах, мажущуюся со слюной ярче самой пошлой шлюховской помады. Знает злость, толкающую опрокидывать столы, колотить посуду, ставить фингалы жителю «Нового завтра» по имени или фамилии Ли. Руки, несмело трогающие лежащие смирно высохшие листья на газоне, изучающе трогающие ремни вокруг металлических бортов больничной кровати, не трогающие мёртвых птиц руки. Зашторенные окна, забитую мусором тумбочку, забытый на подоконнике том «Les Fleurs du mal» Бодлера. Цвет желчи и не успевшей сработать россыпи таблеток в уголке рта. Тон успевших потемнеть на чёрт знает какой день после мытья волос, дающих ещё больший завиток, чем в чистоте. Штрихи в тетрадях, одно и то же имя опять и опять, сведённые брови, разбитые фотокамеры, пасти чудовищ, удобные туфли для ног, которым целую жизнь не давали возможности идти вдосталь. Всю любовь к неземной Рейчел Эмбер, всё желание свободы во взгляде, обращённом так редко в небо, все несказанные слова, без которых ему впервые удаётся обходиться. Всё то, что не умещается в слово «ненависть» по отношению к отцу и матери. Кое-что Рэйф действительно знает. Знает больше, чем Луиза и её муженёк. — Вы с Шоном никогда не пробовали просто кинуть его в воду? Взять вдвоём под руки — и за борт? По твоим разговорам, он здорово вас обоих достал. Так вот: захотел бы — выплыл, стал бы вам идеальным сыночком или послал, куда следует; не захотел бы — так и мир праху его. Все были бы счастливы. Все в выигрыше. Что вас до сих пор останавливает? — Рэйф! — не окрик, но уже попытка пристыдить. — Что? Говорю ужасные вещи? — Пусть он тебе никто, — цедит сквозь зубы сестра, — но Нейтан — мой единственный сын! — И это, безусловно, повод заживо кинуть его на адову сковородку. Кипящее масло ведь гуманнее воды. И пусть шкварчит до хрустящей корочки, чтобы вам двоим было потом вкуснее оттяпать ему голову! — С тобой невозможно нормально разговаривать. — Ты себя послушай, сестрёнка. И снова Луиза молчит. Чтобы себя не слушать. Напоследок: — Пообещай, что не будешь перегибать палку. — Ты знаешь, что я обещаниями не бросаюсь. — Пообещай. Красная кнопка как всегда полезнее всех прочих. — Эй! Останови! Я хочу выйти, — командует внезапно очнувшийся от своего оцепенения племянник. То ли слова из себя таки выдавил, то ли напоролся на потерянную кем-либо на сидении канцелярскую кнопку. — Аллё! Стоп! Эй, ты! Блядь, скажи ему! — Сиди смирно, Прескотт, — просит Рэйф, пока не настаивая. — К чёрту! Глухие? Мне надо наружу! Надо! Сейчас! В голосе нотки истерики, челюсть подрагивает. Рука его тянется к двери. Джек начеку — успевает заблокировать замки. Это не утихомиривает племянника, напротив — он сильнее бесится. — Тебе ведь похуй, дядя! Дай мне, блядь, уйти! И пиздуй потом в свой отель, в своё Чикаго, хоть в Копенгаген! — Что за шлея тебе под хвост попала? Не объяснишь? — искренне недоумевает Адлер, а Нейтан бьёт кулаком по стеклу авто. Бьёт снова и снова, словно действительно надеется высадить и выбраться. — Я поеду назад. Там и то лучше, — говорит он торопливо и сбивчиво. — К друзьям-объебосам в притон? — Они мне не друзья. — И зачем тогда? — А зачем с тобой? Они смотрят друг на друга в ожидании реакции. Нейт не дожидается, а вот Рэйф кое-что замечает. Страх. Племянник не на шутку напуган. У него приступ? Нет, не похоже. Ещё в «Новом завтра» мужчина видел, что творится с Прескоттом в моменты беспамятства. Сейчас он соображает. Возможно, даже лучше, чем обычно. Это и есть причина? — Какая разница, где я буду? Всем плевать. — Ага. Я за половину страны притащился чисто заскочить перекусить в Gabriel Kreuther. Нейтан смаргивает, как будто его легонько стукнуло током осознания чего-то очень важного, но через секунду наваждение проходит. — Хоть в МакДак, дядя. Сколько месяцев назад тебя в последний раз интересовало, всё ли у меня в порядке, а? Жив ли я? Ты взял с собой гроб на случай, если твой племянник переебнул дозу и откинулся?.. — А ты, Прескотт? Когда тебе в последний раз было дело до кого-то, кроме себя? Парень осекается, его обдаёт холодом интонации, словно ледяной водой. Распахнутые глаза лишь на мгновение выдают… что это? Растерянность? Сразу после брови сходятся у переносицы. — Все мы чёртовы эгоисты, — вздыхает Адлер. — Смирись. Живём дальше. — Нахуй такую жизнь, — шипит племянник, со всей дури впечатывая в стекло локоть. Это, должно быть, больно, но он даже не морщится. — Открой! Дверь открой, блядь! Немедленно! Спектакль одного актёра затягивается. В реабилитационном центре Рэйф терпел заскоки родственничка спокойно. Должно быть, сказалась изоляция от внешнего мира и атмосфера бесконечного анабиоза, в котором каждый крик — воем иерихонских труб у стен всеобщего спокойствия, так что даже самые буйные помалкивают до последнего. На воле Нейтан куда более невыносим. Эти его переключения настроения по щелчку, надрыв в голосе, шрамы на руках, которых с каждым разом, кажется, больше и больше… «Не перегибай палку», — назидательный тон сестры всплывает в памяти. Адлер ухмыляется, поступая наперекор: — Сдохнуть хочешь? Так я могу это устроить. От недавнего калеки, от своего четырёхколёсного дядюшки-инвалида Нейт не ожидает такой прыти. Адлер переглядывается с Джеком, перегибается через ноги соседа по заднему сидению и, улыбнувшись напоследок с паре дюймов от лица, тянет руку к дверце одновременно со щелчком замка. Шум города врывается в салон вместе с ветром и каплями дождя. Шофёр через зеркало косится, но молчит. Привык. — Эй! — только и вскрикивает Прескотт, когда на повороте центробежная сила тянет его вывалиться на полном ходу на мокрый проспект. — Поддай! — приказывает Адлер водителю. — Нашей пташке нужен разгон, чтобы взлететь! Вернуться бы на своё место, но до парня доходит, что же происходит, он хватается за первое, что под руки попадается — сперва за пиджак, а потом за того, кому он принадлежит, за дядю, решившего его угробить. До того цепко, что лететь им обоим на тротуар под ноги прохожих, растекаться мозгами по асфальту и служить материалом для материалов стрингеров местных жёлтых газетёнок. Яркий конец, ничего не скажешь, но Рафаэль предпочитает всё-таки ухватиться за раму под сидением. — Всё! Хватит! Закрывай! — закипает племянник, ногой упираясь между передними креслами. — Зачем? Ты просил о другом, — вскидывает брови дядя, подначивает шофёра снова. — Всё ещё недостаточно быстро, Джек! Дава-а-ай, ты же умеешь! Выжми всё из этого куска железа!  — Закрой, блядь! — Тебе не терпелось наружу, что изменилось? — Я не об этом просил! — О, нет, ты был конкретен! — Не об этом! — Открыть дверь? Дверь открыта! — Рэйф! — Что, Прескотт? Я тебя, мать твою, не понимаю! Будь добр изъясняться яснее! Ещё поворот — и Нейт испугано взвизгивает, приникнув к Адлеру так близко, как только может. Остатки сомнений тают, пусть и много позже их ночной игры в откровения. На ухо шёпотом звучит его: — Пожалуйстапожалуйстапожалуйстапожалуйстапожалуйста. — Останови. Единственное слово — и шофёр плавно ведёт авто к обочине. Нейтан не шевелится, как окаменел. Он словно весь сведён болезненной судорогой. Рэйф смеётся ему в колени, пока не получает кулаком промеж лопаток. Не как в прошлый раз, а по-нормальному, по-настоящему. Сбитое дыхание жмёт галеоном Генри Эвери закопчённые лёгкие, бизнесмен заходится кашлем, пытается перевернуться на спину, чувствует руки, которые не отпихивают в пространство между сидениями, а помогают разогнуться, лечь спиной на бледно-синий хлопок, свесить голову. Пока дыхание приходит в норму, Рэйф лежит смирно. Нейт прячет лицо за ладонями. Побледневшее минутой ранее, оно становится пунцовым. Время не только мотору сбавить обороты, но… — Ты пизданутый, Рафаэль Адлер, — через глубокие вдохи проговаривает Прескотт. — На всю, блядь, голову. Фрик отмороженный. — Ого. Ещё бы «мистер» добавил, — опять пытается рассмеяться виновник встряски, но дыхательная система протестует коротким хрипом, вынуждая утихнуть. — Захлопнись. До отеля ещё квартал. После закрытия дверцы Джек снова заводит тачку, пытается вернуться в поток движения. Нейтан всё ещё держится за плечо Адлера, как будто по-прежнему боится вылететь из машины сквозь корпус, но на этот раз — уже по другой причине. Сжимает хватку, и Рэйф думает, что ошибся. Не поэтому племяш струхнул. В действительности, он боялся, что содержимым черепной коробки по тротуару размажутся оба. За себя-то ему давно не страшно. Когда они выходят из машины, Нейта не держат ноги. Забавное ощущение, как будто они вернулись в прошлое и махнулись ролями, а инвалидная коляска теперь требуется парню. Попытка сделать шаг оборачивается мгновением, предшествующим падению, и Рэйф подхватывает нерадивого адепта культа Хуишны поперёк груди, чувствуя, как тяжело ему дышится. Приходится стоять какое-то время, раскрыв над ним зонт. Он выглядит таким виноватым. Говорит: — Дядя… Не продолжает.

***

Следующим днём — отлёт в Чикаго. Прескотт уже в обуви, хотя та ему не вполне по размеру. Он, верно, вспоминает о своих мягких туфлях, которые забыл то ли в отчем доме, то ли в притоне блестящего лысиной Ганди. Спешка не позволяет предложить ему достойную альтернативу, но в Чикаго это будет легко исправить. В аэропорту на троих пассажиров косятся. Рэйф отглажен, энергичен и бодр, при нём дипломат и обезоруживающая сотрудниц паспортного контроля улыбка. Нейтан походит на дитя номерной мировой войны с кадров видеохроники, сутулится, матерится себе под нос каждые тридцать секунд, не знает, куда деть ничем не занятые руки. Джек минувшей ночью перебрал, явно нагулявшись по Нью-Йорку в блаженной радости, что в аэропорт ему никого везти не придётся, из отеля — только на такси; он — что-то среднее между нанимателем и его помятым племянником. Все они благополучно загружаются в самолёт, не утруждая себя ненужным трёпом. На взлёте Прескотту неспокойно. Зажмурившись, он держится за подлокотники кресла, беззвучно бубнит неразборчивое, а потом надолго замирает и почему-то отключается. Адлер сперва думает, что что-то приключилось, но нет — племянник просто спит. Ночью он спал тоже, пусть и несколько часов, после того как утихомирился и перестал шататься из угла в угол, будто спятившая заводная игрушка с заевшим механизмом. Это легко списать на последствия пребывания в чертогах культа любви и понимания, где и без того нестабильное сознание племянника промыли метамфетамином и продули анашой. Ещё проще — на влияние его жизни до секты Хуишны. В своей беспокойной полудрёме Нейт вновь вспоминает Рейчел, свою идеальную девушку, размазанную по шоссе бытия люксовым седаном его непредусмотрительности. С полуулыбкой Рэйф думает, что горемыка во сне искренне болтает больше, чем в периоды бодрствования. Через четверть часа становится хуже. В тёмной липкой глубине сна что-то подстерегает племянника, пугает его, вынуждает метаться в кресле, вскрикивать в голос, пару раз стукнувшись головой об иллюминатор, но так и не проснувшись. Какой-то модный упырь с явным акцентом лягушатника и фигурной бородкой с места позади начинает качать права на тишину в салоне бизнес-класса. Адлер успевает переругаться с ним трижды. На четвертый раз не выдерживает, вскакивает с места, с угрозами нависает над дерьмоедом, которому не особенно хочется позволять коптить с собой одно небо в Чикаго. На шум набегает обслуга, конфликт пытаются если не разрешить, то замять, но срабатывает только вопрос: — Что я пропустил? Разбуженный, Прескотт выглядит ещё более жалко, привстав в попытке рассмотреть, что же происходит позади. Адлер отвлекается, позволяет типу с бородкой вырвать из ослабшей хватки лацкан пиджака, не слышит обращённые в свой адрес ругательства на французском. Стюардессы вздыхают с облегчением хором, когда пассажир-дебошир возвращается на своё место. Одна из них получает скрутку купюр за неудобства. Лягушатника задабривают напитками вплоть до прилёта, под конец он даже соглашается пересесть. Нейтан пихает не успевшего усесться Рэйфа в бок локтем, выглядит недовольным, что для него более чем нормально. Мужчина разводит руками в немом вопросе, но парню уже плевать. Объяснять не хочет. Ни свой сон, ни свою реакцию на то, что было после пробуждения, ни вчерашнюю выходку в машине по пути в отель. Он отворачивается к иллюминатору, поднимает шторку. Вглядывается по диагонали в грядущее, щурясь. Из-за профиля Нейта видно всё. Небо меняет оттенок, постепенно становится несколько бледнее по мере приближения к Мичигану. У неба нет стеклянной границы, оно имеет продолжение в салоне авиалайнера, у него тот же самый цвет, что и у глаз, вглядывающихся в изношенную синеватую серость.