Соло для Тромбониста

      Мать Пьера была волевой женщиной, и во многом её манеры передались сыну. Эдит ушла из семьи, когда Пьеру было пятнадцать. Она бросила их обоих: Анри — за слабохарактерность, Пьера — за гомосексуальность. Еще до того, как Пьер совершил каминг-аут, Эдит непрерывно пилила его отца, называя слабаком и тряпкой. Пьер знал, что она уже давно нашла любовника и искала какой-нибудь приличный повод их бросить. Но чем яростней она ругала своего мужа, тем прилежнее Анри пытался ей угодить, и это злило её все больше.       Пьер ненавидел то, как отец проглатывает все унижения и с мягкой улыбкой раскрывает руки, чтобы уверить, что ему не больно.       «Если ты хочешь, мы переедем за город, правда, мне будет дольше добираться...»       Мать всегда придумывала новый вызов, и каждый был сложнее предыдущего.       «Конечно если ты устала, я буду мыть посуду. Мы с Пьером прекрасно справимся сами...»       До двадцати пяти лет Эдит работала моделью, но потом на съёмки и показы её стали приглашать все реже, и к тридцати годам она стала уже окончательно никому не нужна, даже оставшись стройной, как молодая лань. У Эдит было красивое скуластое лицо — редкость для француженок. Она хвасталась, что где-то в роду у неё есть настоящая японская гейша. Это придавало Эдит не красоты, но уверенности в своей исключительности, от чего её глаза будто действительно приобретали азиатский разрез. Она забеременела Пьером совсем девочкой, в шестнадцать лет. Анри на тот момент было двадцать, и он мечтал о ребенке больше всего на свете. Само собой, когда Эдит сказала ему, что беременна, он был счастлив и позвал её замуж.       Даже по прошествии многих лет Эдит оставалась худой, требовательной, капризной девочкой, пойманной обстоятельствами в ловушку. Но Пьер восхищался ею, когда был маленьким. Он как-то был за кулисами на модном показе, где модели часами сидели в креслах у визажистов, пили только воду с лимоном, медленно превращались в инопланетных существ, а потом ускользали ходить по широкому подиуму на виду у нескольких сотен людей. То, чем занималась Эдит, тогда казалось Пьеру чем-то невероятно высоким и непостижимым. И отец, с его просьбами приготовить ужин (который сама Эдит не ела), тоже его раздражал. До одиннадцати лет Пьер был на стороне матери. Потом он в первый раз поцеловался с мальчиком, и его жизнь развернулась на все сто восемьдесят градусов.       К пятнадцати он уже ненавидел стервозную и пустую Эдит, которая винила всех и вся в своей неспособности самореализоваться. Поэтому Пьер решил облегчить ей страдания и дать повод уйти.       «Я переспал с парнем, — сказал он за ужином, — думаю, что я гей. И всегда им был. Это не фаза».       Эдит молча встала из-за стола и стала собирать свои вещи. Отец посмотрел на Пьера не то с обидой, не то с облегчением. Это был взгляд человека, которого ударили ножом в спину, но при этом прекратили длительную мучительную агонию.       — Готов? — спросил Рауль, тронув Пьера за плечо и вырвав того из размышлений.       Рауль был метисом с пухлыми губами, темными глазами и кожей цвета капуччино, играл на ударных в их группе и, пренебрегши таким «дешевым понтом» как консерватория, посвящал всё свое время совершенствованию техники. К своим восемнадцати он легко выбивал палочками полет шмеля Римского-Корсакова.       Они сидели в гримерке заведения «La esse», где два раза в неделю — по вторникам и субботам — их коллектив давал три получасовых джаз-сессии с перерывами тоже по полчаса. С девяти до одиннадцати вечера. Заведение им не платило, зато разрешало принимать заказы на какие-нибудь известные песенки и выставлять на сцену банку для добровольных пожертвований.       Это казалось унизительным только в первый вечер, до того момента, как они, посчитав деньги после выступления, не обнаружили, что сумма покрывает недельное пропитание для всех четверых.       — Готов, — улыбнулся Пьер и поднялся со стула, прихватив свой саксофон. Он был основателем группы, звездой коллектива и не мог себе позволить тосковать перед выходом на сцену.       — Мотив сегодняшнего дня, — он окинул своих товарищей бодрым взглядом, — пусть будет «космос». Только в духе «Интерстеллар», а не программ про НЛО.       Все засмеялись.       Перед каждым выступлением Пьер назначал тему, чтобы они могли от чего-нибудь оттолкнуться и постепенно настроиться на одну волну. Потом их всех уводило куда-то в сторону, но им почти всегда удавалось найти новое интересное настроение, которое ими прежде не отыгрывалось.       Выйдя на сцену, Пьер привычно взял микрофон, чтобы поздороваться с гостями.       — Добрый вечер, — ослепленный софитами, он только прикидывался, что видит гостей, — мы будем сопровождением вашего ужина, не стесняйтесь давать нам деньги, это нас не обидит.       По залу прошел смешок. Пьер поставил блестящую жестяную банку на краю сцены, а потом отставил в сторону штатив с микрофоном. Говорить ему больше не понадобится.       Начинал всегда саксофон. Пьер задавал какую-нибудь протяжную мелодию, спускался вниз, брал дыхание, и тут вступал Рауль, всегда метко. Рауль безошибочно считывал темп, который Пьер хотел услышать. Далее, уже полагаясь на ударники, вступал клавишник (тоже студент консерватории – Натан) и очень взрослый контрабасист Вилли, которому было аж сорок восемь лет.       Первые минуты Пьер играл с закрытыми глазами, а когда начинал чувствовать, что у них что-то получается, открывал их и с любопытством наблюдал за реакцией зала. ***       Кэмерон увидел Митчелла с Мэрил за центральным столиком.       — Вон там, — он указал на них Фидо, и они двинулись по направлению к друзьям.       — Вы опоздали, — тихо сказал Митчелл, сдвигаясь на круговом диванчике.       Кэмерон потянулся через весь стол, чтобы поздороваться с Мэрил в щеку. И Фидо сделал то же самое.       — Кэмерон, что-то ты исхудал. Любовь измотала? — улыбнулась Мэрил.       Кэмерон и Фидо приоделись — оба были в костюмах, только Кэмерон еще и при галстуке, а Фидо – нет.       На Мэрил смотреть было еще приятнее: у мадам Гартнэм на плечах был светлый полупрозрачный палантин из органзы, придающий ей давно ушедшей в глубину веков женственности. Волосы, от природы прямые, сегодня были завиты в широкие гладкие волны, от чего естественные кудри ее мужа смотрелись лишь жалким мужским подобием истинного дамского великолепия. В ушах у Мэрил матово поблескивали жемчужные серьги, беспроигрышно перекликаясь с палантином. Фидо не мог представить, когда они обедали в Ривьере, какой шикарной окажется Мэрил, если прибегнет хотя бы к парочке классических дамских трюков.       — Они очень даже ничего, — Митчелл не сводил глаз со сцены, где играл коллектив Пьера, поглаживая пальцами ножку бокала с белым вином, — мне даже не стыдно за них.       — О, ничего себе, — его жена издала тихий смешок, — маэстро не стыдно!       Кэмерон с Фидо переглянулись. Мэрил была просто в изумительном настроении, и складывалось впечатление, будто они как минимум отмечают её день рождения.       — Что это с ней? — с улыбкой спросил Фидо.       Кэмерон склонил к нему голову, чтобы ответить на ухо.       — Она редко выбирается без детей, — он повернул лицо к юноше, как делают все любовники мира – разговаривают друг с другом на практически нулевой дистанции.       Фидо, по телу которого побежали мурашки, снова бросил взгляд на сцену.       — Кстати, похоже, Пьер занят, — улыбнулся юноша, касаясь носом щеки Кэмерона. Он убеждал себя, что это необходимо для их роли, но прекрасно понимал, что это не так. Фидо наслаждался.       — Почему? — спросил Кэмерон.       — Посмотри на барабанщика, — шепнул ему Фидо и скользнул губами по гладко выбритой щеке мужчины.       Кэмерон действительно заметил, что барабанщик не сводит влюбленных глаз с фронтмена. А Пьер смотрит в ответ.       Митчелл отвлекся от джаза и посмотрел на Кэмерона — тот прикрыл глаза, получая нежные поцелуи куда-то в область уха от своего якобы бойфренда на этот вечер.       Композитор усмехнулся и переглянулся с женой. Мэрил, казалось, была искренне тронута этой сценой.       — Так мило, — мурлыкнула она тихонько, чтобы не смутить парочку.       Митчелл был доволен, что представление получается таким достоверным. Какая-то часть его души даже обрадовалась, что его друг вынырнул из депрессии, даже если это всего на один вечер.       Композитор решил, что больше не притронется к Фидо — лишь бы у Кэмерона хватило ума не сливать парнишку во второй раз.       Тем временем Кэмерон и Фидо, по инициативе последнего, наконец, перешли к поцелую в губы.       Митчелл тяжело вздохнул и снова взглянул на сцену.       Перебирая пальцами на своем сверкающем золотом саксофоне, Пьер в этот самый момент смотрел прямо на него. Митчелл не успел даже моргнуть — парень тут же закрыл глаза и больше не открывал их до самого конца сессии. ***       Они вернулись в гримерную на перерыв.       — Кто-нибудь заметил, что в зале Митчелл Гартнэм? — Пьер обратился к своему коллективу взволнованным голосом.       Рауль равнодушно пшикнул банкой газировки.       — Кто-кто?       — Я заметил! — воскликнул счастливый Вилли, — он пришел на тебя посмотреть, да?       — Я не уверен, — замешкался Пьер, — но вероятно, что да.       Рауль ревниво нахмурился.       — Тот композитор, что ли?       Между Пьером и Раулем, на самом деле, ничего не было, но Рауль всё равно вел себя так, будто они с Пьером – любовники.       — Да, — Пьер взял у него банку, чтобы смочить горло, — с ним его жена и друзья.       — Которые беспрерывно целовались, — смущенно улыбнулся Вилли.       Их великовозрастный контрабасист был всё еще девственником, и Пьер подозревал у него легкую форму умственной отсталости. Но играл Вилли изумительно, а главное — мало. А еще он был добрым и безобидным человеком, поэтому Пьер взял его в группу и относился к нему, как к старому подслеповатому псу — с нежностью.       Натан, как всегда, просто молчал, углубившись в телефон — в каждую свободную минуту он переписывался со своей девушкой. В их гейском коллективе он был, можно сказать, сексуальным меньшинством.       Пьер вышел из гримерной и смело направился в центр зала. Мысленно он радовался, что выступили они вполне пристойно, и месье Гартнэм вряд ли разочарован в нём. Сидящий к нему спиной темноволосый мужчина, кажется, Кэмерон, обнимал своего молодого бойфренда, кажется, Фидо. Он что-то рассказывал друзьям. Композитор заметил Пьера и остановил его, когда Пьер подошел совсем вплотную. Все обернулись.       — Добрый вечер, — Пьер сделал полупоклон, — спасибо, что пришли.       — Присаживайтесь к нам, Пьер, — мадам Гартнэм чуть подвинулась, положив ладонь на диван рядом с собой, — у вас долгий перерыв?       — Минут двадцать точно есть, — юноша улыбнулся и смущенно сел рядом с женщиной.       — Вы знакомы, да? — Мэрил указала пару напротив. — Кэмерон и Фидо.       Они пожали руки через стол.       — Отличное выступление, Пьер, — Митчелл воплощал собою сдержанность во всех возможных смыслах этого слова. — Ты что-нибудь пишешь?       Пьер заволновался. Услышать от известного композитора этот вопрос было отнюдь не пустяком.       — Нет, — почти честно ответил Пьер, — мы импровизируем.       — Даже без заготовок? — месье Гартнэм чуть двинул бровью. — Я услышал у вас один явный лейтмотив.       Пьер кивнул.       — Иногда в процессе появляется мелодия, но я не записываю после.       — А Митчелл записывал, — хихикнула Мэрил.       — Не раскрывай меня, — Митчелл улыбнулся жене.       — Вы тоже хотите стать композитором? — не унималась заинтересованная мадам Гартнэм.       — Мэрил, оставь его в покое, — Митчелл смотрел прямо в глаза Пьеру и игриво улыбнулся. Так улыбнулся, будто эта улыбка значила что-то еще.       — Я никогда не думал об этом, — Пьер тоже смотрел композитору в глаза, — пока не услышал «Пять дней».       Так назывался альбом из пяти концертов Митчелла в исполнении лондонского оркестра.       — Иначе зачем мне было учиться играть на тромбоне? — продолжил Пьер.       Митчелл опустил глаза, польщенно полуулыбнувшись, и сделал пару медленных глотков из бокала. Пьер проследил за его губами.       — Как быстро у тебя получилось освоить тромбон? — спросил Фидо. — Разве на это не нужны годы?       Пьер с трудом перевел взгляд с композитора на юношу.       — Нужны. Особенно если метишь на уровень Опера Гарнье, — он улыбнулся, — вот только мне хватило двух месяцев. Как и с саксофоном.       — Два месяца? — удивленно переспросил Митчелл.       — О-ля-ля! — пропела мадам Гартнэм. — Еще один гений за столом!       Пьер и не думал скрывать гордость. Начни он разыгрывать стеснительного мальчика — эти люди тотчас же потеряли бы к нему интерес. Кроме того, поддельная скромность никогда не входила в число его привычек. Ему хотелось сказать «да, я лучший на курсе, да, у меня потрясающие способности, да, у меня абсолютный слух, примите меня в ваш круг». Он вновь смотрел прямо в глаза композитору, ловя каждый момент, упиваясь вниманием кумира.       — Не рассматривал репетиторство? — вдруг спросил у него месье Гартнэм.       Пьеру упорно, вопреки здравому смыслу казалось, что взгляд Митчелла был уходил глубже необходимого. Без шутки на дне. Без светской вежливости. Но это ведь игра воображения, да? Игра воображения.       — Я действительно ищу репетитора, — медленно добавил Митчелл, — для сына.       Пьера выдернуло из безумной фантазии от слова «сын», и он тут же посмотрел на мадам Гартнэм, которая, по всей видимости, это и предложила. Её выдавала улыбка. Предложение, которые вроде как выглядело как импровизация, было заранее продумано за кулисами.       — Только если ему интересен тромбон или саксофон, — Пьер растерялся, — главное, чтобы у ребенка было желание, иначе я… мы...       — For God's sake, — усмехнулся Кэмерон, — read the room.       Мэрил шикнула на него и рассмеялась. Месье Гартнэм кашлянул в кулак, пряча улыбку.       — Прошу прощения, — Пьер вмиг почувствовал себя дураком и пожалел о своей заносчивости.       — Нет-нет, предложение серьезное, — заверила его Мэрил, положив ладонь ему на плечо, — просто это, по совместительству, повод пригласить вас к нам домой.       — Куда? — еще больше смутился Пьер.       — Домой, — Кэмерон повторил за ней, — Франсуа заинтересуется тромбоном, если ты соврешь ему, что это национальный английский инструмент.       — Он не жалует Францию, — шепнула Мэрил.       Тут засмеялись все четверо.       — Ну что, придёте? — ласково спросила женщина, не отнимая руку от плеча юноши.       Пьер бросил осторожный взгляд на её мужа. Тот игриво повел бровью.       Юноша понял, что надо соглашаться.       — Конечно, мадам Гартнэм.       — Просто Мэрил, — женщина довольно убрала руку с его плеча, — давай на ты?       Пьер кивнул, смутившись, и перевел глаза на композитора с немым вопросом и надеждой, что ему разрешат обращаться «Митчелл».       — Исключительно месье Гартнэм, — в шутку ответил Митчелл и подозвал официанта, чтобы заказать еще вина.       Пьер, растерявшись, посмотрел на Кэмерона. Тот с улыбкой покачал головой.       Домой Пьер вернулся таким счастливым, что даже крепко обнял отца, уткнувшись носом ему в плечо.       — Как выступление? — Анри удивленно погладил сына по голове.       — Спасибо, папа, — ни с того ни с сего прошептал Пьер и отправился спать, оставив отца недоуменно улыбаться посреди кухни.       Анри не понимал, что произошло, но был очень рад за своего сына.