Соло для Тромбониста

      Танцевальное фойе во времена императора было местом для времяпрепровождения зрителей с абонементами в оперу — стоило такое удовольствие немало, поэтому в качестве бонуса к танцевальному фойе прилагались танцовщицы и танцовщики балета. Гости с уровнем достатка выше среднего могли здесь знакомиться со стройными балеринами и балерунами, и, что греха таить, танцевальное фойе было эпицентром высококлассной и наизящнейшей проституции.       Митчелл созвал здесь сбор с сотрудниками балета.       Собравшийся состав по привычке выстроился вдоль раритетного отполированного станка, презрев красные заградительные ленты для туристов.       — Добрый вечер, — композитор слегка поклонился молодым людям и девушкам, что смотрели на него с опаской. Они всегда смотрели с опаской, потому что находились в перманентном страхе — Иветт держала их в ежовых рукавицах.       Сама балетмейстер стояла поодаль, скрестив тонкие руки на плоской груди, и неприятно щурилась.       — Я приглашаю балет присутствовать сегодня на генеральной репетиции оркестра, — сказал Митчелл, незаметно скользнув взглядом по атлетически-идеальным юношеским фигурам.       — У нас тоже репетиция, — категорично возразила балетмейстер.       Композитор кивнул и мягко улыбнулся,       — Я понимаю, и всё же я бы хотел, чтобы балет сел в зале и послушал музыку от начала и до конца.       Танцовщики стали робко переглядываться. Было видно, что им хочется отдохнуть и впервые услышать всё произведение целиком, так, как оно будет звучать для зрителей.       Иветт включала им лишь запись отрывков для репетиций.       — Успеется, — не отступала Иветт. Для неё это был вопрос принципа, и она ждала, пока нахальный композитор не сдастся и не примет превосходство её авторитета.       — Тогда дайте мне поговорить с ними, — пожал плечами Митчелл, — мне нужно обсудить мою работу с балетом. Это моя, если угодно, профессиональная потребность. Я хотел поговорить с каждым.       — С каждым, — фыркнула хореограф, смутившись от неожиданности.       Танцовщики стали переглядываться еще активнее и бросать на композитора заметно потеплевшие и заинтересованные взгляды.       — Ничего не могу с собой поделать, — Митчелл развел руками, — я более чем трепетно отношусь к балету. Падаю ниц перед этим искусством.       Слова возымели должный эффект. Танцовщики, взбудораженные таким обращением, стали переминаться на точеных ножках, юлить и шептаться. И мальчики, и девочки бросали красноречивые взгляды.       Иветт прекрасно понимала, что если она после такого запретит им пойти в зал — дети ей еще долго этого не простят.       — Так и быть, — кое-как выжала из себя она, — репетиция отменяется. Все в зал!       Танцовщики в белых трико, будто встревоженные ветром бабочки, оторвались от станка, радостно хлопая своими тонкими невидимыми крылышками.       Митчелл победно улыбался. Из них из всех ему нужно было услышать мнение только одного человека — Иветт. И только так он мог заставить её слышать — освободив от необходимости концентрироваться на балете.       Хореограф, оскорбленно поджав губы, собиралась пройти мимо него, но он галантно остановил её, чуть тронув за локоть.       — Иветт, — он посмотрел на неё так, как смотрел на Мэрил, когда знал, что провинился. Это был взгляд, которому невозможно было противиться. — Садитесь в партер.       Весь оркестр был во фраках. Первая генеральная репетиция была своего рода внутренней премьерой, когда все участники постановки получают наконец полное представление о том, как все это выглядит.       Пьер посмотрел на отца — тот улыбался, как счастливый младенец, предвкушая игру под руководством не сварливого дирижера, а самого автора, утонченного и, как был убежден Анри Вале, гениального композитора.       — Чувствую, окажется, что мы репетировали неправильно, и он будет размахивать палочкой вообще иначе, — посетовал тромбонист рядом с Пьером.       — А может, он как-то по-английски дирижирует, а мы и не поймём, — обеспокоенно подхватил его коллега.       — Поймём, — фыркнул Пьер, — музыка – единый язык.       Пьер единственный во всем оркестре знал, как дирижировал месье Гартнэм. Он знал, как выглядит его дом, его дети, его кабинет. Пьер лично был там, где творилось это произведение, видел синтезатор, поставленный углом к письменному столу.       «Ну не ставить же здесь рояль, — рассмеялся композитор в ответ на некоторое замешательство Пьера, — рояль в музыкальной комнате, пойдем».       Композитор показал зал на втором этаже, пронизанный светом арочных окон на двух угловых стенах. Здесь предполагалось что-то вроде площадки для камерных концертов, которой, как был уверен Пьер, еще предстояло использоваться. В углу стоял, конечно же, белый "Стейнвей", простая кабинетная модель. Кабинетные рояли нравились Пьеру больше, чем вычурные и расфуфыренные «монстры» для сцены. Один такой был у них в Опера Гарнье, его вывозили в том случае, если яма поднималась до уровня сцены, и музыканты оказывались на виду.       — Добрый вечер, коллеги, — Митчелл вошел в яму и встал в центре оркестрового полукруга. В его руках поблескивала дирижерская палочка.       Оркестр затих.       Пьер впился в композитора глазами, не желая забывать этот момент никогда в жизни — улыбающийся, практически светящийся мужчина в белых перчатках, с волосами, собранными в художественно растрепанный хвост. Статный и величественный месье Гартнэм производил впечатление истинного классика.       «Вот так и должно быть всегда, — подумал Пьер, — вот так должен выглядеть лучший оркестр Франции».       — Сегодня балет сидит в зале, — объявил композитор с улыбкой, и оркестранты стали недоуменно переглядываться. — Давайте сыграем для наших неоценимых коллег и приложим все усилия, чтобы они хоть немножко захотели под это танцевать.       Повисла пауза.       — Они только под Чайковского хотят, — сказал кто-то из скрипок.       Митчелл издал озорной смешок, и музыканты тоже смело рассмеялись.       — Русские сезоны — вот их мечта! — подхватил клавишник.       — А у нас только английские, — пошутил кто-то в духовых.       Оркестр накрыла волна веселья. Пьер улыбался для виду, но не сводил глаз с композитора в центре полукруга.       Какие-то секунд пять или шесть месье Гартнэм просто смотрел на музыкантов, по-отечески склонив голову, будто позволяя детям пошалить всласть, пока не началось что-то серьезное.       Взмах палочки, и...       У Пьера заныло что-то внутри и сжалось — он был будто нищенка, испуганная великолепием дворца. Митчелл вел оркестр уверенно и снисходительно, как слепца, объясняя музыку на пальцах. Он оглаживал воздух и протыкал его, то лаская ряды музыкантов и одобряя их, то припугивая и обрывая. Пьер заметил, что остальные играют в таком же состоянии. Месье Гартнем оказался чутким и талантливым дирижером: он не наяривал руками в воздухе, сдерживая естественный порыв быть заметнее, как их штатный руководитель. Напротив, обращая внимание только на одну группу инструментов, он поддерживал её, а потом оставлял и переключался на соседнюю. Митчелл не давал музыкантам остаться без своего руководства надолго — прекрасно помня партии каждого инструмента, он возвращался к соответствующей группе, когда это нужно было ей больше всего, в момент подъема или на границе двух разных мелодий.       Композитор так легко и чудесно иллюстрировал стаккато — не тычками в нос скрипачей, а тонкой спиралью, направив кончик палочки вверх, будто быстро зарисовывая кудрявый женский локон.       Пьер с удивлением наблюдал, как сварливые виолончелисты пожирают композитора глазами, полными обожания, за то, что он целых две минуты вел их так, как будто они были центром звуковой композиции. Пьер вдруг отчетливо понял, что так и есть — скрипки действительно вдруг превратились из солистов в сопровождение, в струнный фон, чем они явно не привыкли быть. Месье Гартнэм неоднократно показывал им играть тише, и они только с третьего раза все поняли и стали послушно сопровождать вдруг выделившихся коллег-виолончелистов.       После роскошного басового «ту-у-у» Мишеля месье Гартнэм вдруг посмотрел прямо на Пьера, будто именно в его лице справа были представлены все тромбоны, и вот, с мягкой улыбкой, он сначала приложил палец к губам, а потом сделал жест вступать.       Так они еще никогда не вступали — раньше они формально исполняли прописанное в партитуре пиано, насколько позволял им инструмент, но сейчас они вступили совсем тихо, с настоящего пианиссимо, будто стесняясь того, что им все-таки приходится это делать, и чем шире расплывалась довольная улыбка Митчелла, тем понятнее ощущался этот ход — акт, кажется, закончился на Мишеле, а то, что начинали собой тромбоны — было чем-то неправильным, каким-то неизбежным придатком к акту, не его логическим заключением, а тайной, рассказанной глубокой ночью, которая никогда не будет озвучена дважды.       Именно поэтому здесь больше не звучало фортепиано. Только взметнувшиеся вверх, как головы змей, первые скрипки. Только пронзительные низкие стоны контрабасов и тромбоны с трубами — усиливающиеся и разворачивающиеся, поднимающиеся в открытый и яркий средний регистр, в чистое, неприкрытое звучание.       Тайна уже не стыдилась себя, она захватила весь оркестр. Разрозненность групп, на которую так сетовали оркестранты, теперь стала понятной. Композитор бросил вести их по отдельности и наконец-то охватил всех, раскрыв руки, будто для объятий. Все поняли, что не важно, как они будут играть — две минуты нужно было просто звучать, без перехода на форте, без драмы — оглушительно за счет полномасштабности залпа.       И последние такты они лишь соблюдали ритм, который указывал им Митчелл, всё так же раскинутыми в стороны руками. По мере приближения к концу он вдруг стал сводить руки к центру, и оркестр принялся затихать не замедляясь, не теряя ни одного инструмента — такое ощущение возникает, когда отдаляется пронесшаяся мимо машина с орущими колонками. Мелодия не имеет коды, не имеет конца, а значит, тайна не осталась в прошлом, не была ошибкой юности. Ладони композитора приблизились друг к другу, и, когда они встретились и соприкоснулись, оркестр в одночасье замолк. Автомобиль исчез в дорожной пыли, но там, вдалеке, веселье будто продолжалось. Многоэтажная подкова зала хранила звук — тишина гудела.       Иветт, позабыв обо всем, смотрела куда-то сквозь пустую сцену. Балерины и балеруны переглядывались, выпучив глаза, и не улыбались, никто из них не ожидал, что это окажется настолько хорошо. Сейчас, когда произведение современного английского композитора вдруг поставило под серьезную угрозу их любовь к Чайковскому, им всем было не до смеха.       И это был только первый акт. ***       Рауль притаился в задних рядах партера и был немного разочарован: балет, вместо того чтобы сидеть на сцене, уселся слушать. Впрочем, после первого акта Рауль понял – оно того стоило. Он был вынужден признаться себе в том, что ему чертовски нравится это произведение, и даже без балета оно способно увлечь зрителя с головой.       Второй акт начался с подъема ямы. Оркестр поравнялся со зрительным залом. Рауль увидел лицо Пьера, который, оказавшись в числе терпеливо сидящего без дела большинства, смотрел только на дирижирующего Митчелла Гартнэма. Уснувшая было ревность снова стала просыпаться внутри барабанщика.       Мотив вступления был неспешен, как утро после бурной ночи. Но чем дольше пели расслабленные виолончели, тем напряженнее становился Рауль — он видел, как тромбонист справа, его лучший друг, который никогда не смотрел на людей с чем-то большим, чем дружелюбный интерес, буквально пожирал другого мужчину глазами. Ревность, черная и ядовитая как нефть, поднималась все выше вверх по венам, и когда Пьер опустил взгляд, скрывая чуть смущенную улыбку, внутри Рауля разорвались все пороховые бочки разом.       Он захотел встать и закричать. К его огромному облегчению оркестр тут же стал спускаться обратно, с глаз долой. Юноша остался сидеть на месте, пожираемый безжалостным пламенем злости, ревности и бессилия.       Полностью скрывшись, оркестр грянул из ямы, как будто из преисподней. Как будто люди во фраках, ушедшие ко дну на своем «Титанике», вдруг ожили и превратились в морских демонов.       Барабанщик кусал губы. Чертовски хорошее произведение. Чертов Гартнэм…       В конце второго акта балет встал и захлопал. Рауль сжал кулаки и уперся лбом в спинку кресла перед ним. Он несколько минут с закрытыми глазами слушал восторги танцовщиков, а потом вдруг одна из боковых дверей в партер открылась.       Рауль поднял голову и машинально съехал пониже, хотя на него никто не обращал внимания.       Митчелл Гартнэм, войдя в партер, беззаботно щебетал с укутанными в куртки и шубки балеринками, пожимал им руки и гладил их по волосам, не только девушек, но и танцовщиков.       Рауль зашипел от вновь нахлынувшей злости.       «А как вам начало второго акта? — с улыбкой интересовался композитор, почти не слушая их восторженный галдёж. — Вот как? А финал? Не слишком ли громко?»       Это, конечно, была какая-то сплошная издевка, совершенно пустые расспросы — балет пищал и визжал от удовольствия. Чтобы определить их мнение, не нужно было ни о чем спрашивать.       «Ну все, хватит, идите в репетиционную», — скомандовала стройная пожилая женщина, делая взмахи руками, будто отгоняя от мужчины назойливых мух.       «Спасибо вам всем, — сладко пропел композитор, — ваши улыбки – это бесценно. Это все, о чем я мечтал».       Рауль скривился в ухмылке.       — Притворщик долбанный.       Месье Гартнэм и женщина говорили, оставшись одни. Тихо, ни о чем не споря. Балетмейстер постоянно прикладывала руку ко лбу и закатывала глаза, но композитор, переставший улыбаться, подходил всё ближе, и она его подпускала к себе. В конце-концов она взяла его под руку, и они вместе направились к выходу из зала, не прекращая разговаривать.       Рауль понял, что это может быть его единственный шанс. Он встал с места и побежал за ними, молясь, чтобы Пьера уже не было в яме.       — Месье Гартнэм!