Соло для Тромбониста

      Одеться на премьеру балета во Дворец Гарнье — было само по себе сложной задачей, а для Мэрил, которая являлась женой композитора, и подавно. Она заказала пошив трех платьев, рассчитывая, что на одно из них падёт ее выбор в день премьеры — мало ли, вдруг погода не будет располагать к розовому или зеленый, почему-то, покажется ей неуместным…       Дети, уже наряженные как полагается случаю, ждали вместе с няней в гостиной. Клэр в нежно-голубом платье с черным бархатным бантом на голове и бархатными браслетиками выглядела не девочкой, а фарфоровой куколкой. Марк и Франсуа в одинаковых миниатюрных фраках: только у Марка была бабочка, а у Франсуа — галстук. Няня тщетно пыталась причесать мальчишек.       — Мама, — звали они в один голос, — выходи, мама! Выходи!       Клэр сидела смирно и косилась на большое зеркало в углу комнаты, рассматривая тайком свое отражение. Ей что-то очень нравилось, но она не понимала - что. Может, ботиночки? Или бант? Девочка чуть-чуть поворачивала белокурую голову, картинно замирала и стреляла голубыми, как у Митчелла, глазами, воображая себя не то манекенщицей, не то актрисой.       Наконец Мэрил вышла одетой в темно-серое атласное платье с мерцающими узорами мелких пайеток. Это было вовсе не новое, а то самое платье, которое она надела на первое выступление Митчелла в холле консерватории на втором курсе. Платье до сих по было ей в пору.       — Не очень странно? — спросила она у няни.       — Мадам Гартнэм, — в растерянности пробубнила женщина, что совсем не разбиралась в моде, — я не скажу вам ничего дельного…       — Ах, ты права, это глупо… — Мэрил всплеснула руками и перекрыла малышке Клэр зеркало, от чего та недовольно засопела.       Покрутившись с задумчивым видом, Мэрил вздернула подбородок и вновь ушла в гардеробную. Спустя пять минут она вернулась уже в украшениях и шляпке.       — Пойду так! — героически заявила она.       Три пошитых для этого вечера платья — розовое, зеленое и черное — одиноко остались висеть на плечиках в опустевшей квартире.       Фойе театра гудело. В толпе витали запахи парфюма, новых кожаных туфель, шампанского, которое наливали здесь уже за два часа до премьеры. Вдоль дорожки к главному входу стояли журналисты, а из подъезжающих машин выходили знаменитые или просто богатые зрители.       Рауль стоял через дорогу от театра, с фасада которого фотографией на баннере гордо смотрел Митчелл Гартнэм. Балет «Аngle» — гласила огромная афиша. Пошловатая, на взгляд Рауля, игра слов. Название, обозначающее угол восприятия и точку зрения, было созвучно с «аnglais» — английский. В разрезе премьеры в Национальной французской опере – это было немного по-хамски. Интересно, это и есть знаменитый «английский юмор»?       Пьер обещал провести Рауля за кулисы через служебный вход. Рауль нервничал. Вдруг он увидел, как по лестнице издалека поднимается семья Гартнэмов, правда, без самого композитора. Мадам Гартнэм выглядела бесподобно и утонченно. Как и ее прекрасные разномастные дети. Младший, темнокожий, был явно усыновлен, и это показалось сироте-Раулю важным. Крайне важным.       — Привет, — запыхавшийся Пьер подошел сзади, — как ты?       — Я хорошо, — Рауль обернулся и поцеловал друга в щеку.       Пьер жестом пригласил его двинуться в обход здания.       — Я не знаю как, но я не уследил за временем, совсем потерялся… — торопливо оправдался Пьер.       Рауль видел, что тот не на шутку взволнован, как и он сам.       — Ничего, мы успеваем, — тихо сказал Рауль, уговаривая себя не выдавать своего предпанического состояния. У него подгибались колени.       Юноши шли по темной «кишке» коридоров, по которым сновали музыканты. До премьеры оставалось меньше получаса. Двери разных кабинетов открывались и закрывались, никто не смел повысить голос — в зале уже начинали собираться первые нетерпеливые зрители.       К большим премьерам музыкантам Пале Гарнье было не привыкать, но сейчас они все равно суетились больше обычного. Сцена будет подниматься во втором акте. Женщины прихорашивались. Мужчины тоже, даже еще упорнее, чем женщины. А кто-то уже махнул коньяка для храбрости.       Наконец они дошли до кабинета концертмейстера.       Рауль почувствовал, как почва уходит из-под ног: светлые вьющиеся волосы Митчелла были распущенны по плечам черного фрака и мерцали в тусклом кабинетном свете. Он о чем-то негромко говорил с Анри.       Их заметили.       — Пьер, ты опаздываешь, — строго сказал Анри Вале. И следом мягко обратился к Раулю: — Привет, Рауль, извини, что не получилось достать тебе билет, у нас полная посадка…       — Ничего, — Рауль чувствовал кожей взгляд Митчелла, но старался улыбаться уверенно, — я послушаю отсюда, это не страшно. Балет меня не интересует.       — Жаль, — голос Митчелла прозвучал тепло, — постановка действительно замечательная. Здравствуй, Рауль.       Рауль посмотрел на месье Гартнэма, а потом сразу на Пьера, но тот возился за ширмой, надевая костюм.       — Здравствуйте, месье Гартнэм, — тихо сказал он, закусив губу и не находясь, что еще добавить к этому официальному приветствию.       — Как ваша группа? — по-светски поинтересовался Митчелл с улыбкой.       — Мы не выступаем, — ответил парень. — Временно. Пьер ведь очень занят.       Анри Вале потрясенно наблюдал за происходящим диалогом. В его голове маленький бестолковый бунтарь Рауль и Митчелл Гартнэм были людьми из разных миров, а теперь они стоят и спокойно беседуют, причём, кажется, с подачи самого Гартнэма.       — Пьер говорил, что ты собираешься поступать в консерваторию, это правда? — на лице композитора играла сдержанная улыбка.       — Это… возможно, — невнятно ответил Рауль, чувствуя, как у него потеют ладони и кружится голова.       Прозвенел второй звонок.       Анри Вале аж подпрыгнул и стал торопить сына.       Митчелл и Рауль молчали, наблюдая, как концертмейстер завязывает на сыне бабочку, а тот краснеет от этого, но ничего не может поделать.       — Наслаждайся этим, Пьер, — шутливо посоветовал Гартнэм, — потом придется искать жену, умеющую завязывать галстуки.       — Пьер никогда не женится, месье Гартнэм, — сказал Анри Вале по-свойски и вдруг замер, увидев застывший в глазах Пьера ужас.       Анри понял, что он не должен был говорить такую неуместную вещь и опустил глаза, поправив бабочку в последний раз.       Пьер смотрел прямо перед собой, молниеносно побледневший, будто получивший смертельное ранение. Он не хотел, чтобы Митчелл знал его ориентацию.       Раулю стало невыносимо неловко сразу за всех.       — Пьер женат на музыке! — заявил он.       Пьер благодарно взглянул на Рауля, а потом, будто умоляюще — на Митчелла, опасаясь его реакции. Пусть у него лучший друг гей. Но мало ли... Однако, Митчелл ему улыбнулся и подмигнул. Щеки Пьера покраснели.       — Пора рассаживаться, — взволнованный Анри Вале вооружился своей скрипкой и ожидающе взглянул на сына.       Они оба вышли из кабинета. Пьер обернулся в растерянности, не зная, хорошая ли идея оставлять Рауля и Митчелла наедине.       Рауль не двигался.       Они оба не двигались. Они оба ждали, когда музыканты рассядутся в оркестровой яме и коридоры опустеют.       Прозвенел третий звонок.       — Тебе не пора к семье? — спросил Рауль.       Митчелл усмехнулся, набирая смс жене.       — Закрой дверь. ***       — А где папа? — спросил Франсуа, крутя кудрявой головой по сторонам. Их места были в шестом ряду партера, прямо по центру, так как с этих мест лучше всего было видно симметрию хореографической постановки.       — Папа придет в антракте, — ласково ответила Мэрил, тоже озираясь по сторонам. — Ему нужно быть вон там с музыкантами. Видишь эту яму?       Франсуа вытянул шею и посмотрел на углубление перед сценой.       — Там сидит Пьер?       — Да, — Мэрил улыбнулась, — Пьер сегодня будет играть на тромбоне.       Она очень любила Пьера за то, что молодой музыкант все свободное время проводил с Франсуа, и тот за короткое время уже стал гораздо спокойнее и даже вежливее. А главное: малыш души не чаял в своем репетиторе музыки.       Прозвучал второй звонок.       — Можно я помашу ему? — взмолился Франсуа и потянул мать за рукав.       Мэрил вздохнула.       — Ладно, идем и помашем Пьеру. Кто с нами?       Вся процессия с Мэрил во главе двинулась к яме. В зале все еще было полным-полно народа, который рассаживался, толпился в проходах и тревожил тех, кто уже сидели на своих местах. Мэрил ужасно хотелось, чтобы ее муж был рядом. Но она понимала, что это невозможно. Митчелл не любил сидеть в зале на своих концертах и всегда прятался за кулисами, выходя на публику только в случае успеха.       Люди стали оборачиваться на них только тогда, когда маленький Франсуа, поднятый ею до парапета, закричал во весь голос:       — ПЬ-ЕР! ПЬ-ЕР!       Тромбонист справа, вместе с половиной удивленного оркестра, поднял голову и улыбнулся мальчику, помахав рукой.       Свет в зале стал гаснуть. ***       Под звуки вступления первого акта, под альты и тягучие низкие скрипки Митчелл целовал его и трогал, подчиняя себе. Раулю было тошно от своей слабости, но обжигающе возбуждение заставляло его прогибаться в руках ненавистного человека. Наглого. Обворожительного. Гениального.       — Я ненавижу тебя…. — сказал Рауль, опуская голову.       — Я тебе не верю, — шепнул Митчелл, развернув его к себе спиной.       Пока Митчелл трахал его, Рауль сдерживал стоны и скребся ногтями о старинное дерево стола, подставляясь не то от удовольствия, не то от тяги к саморазрушению. Никогда он не чувствовал себя настолько униженным. И вместе с этим — настолько причастным к возвышенному.       Когда вступили тромбоны, из глаз Рауля потекли слезы. Он выгнулся.       — Пь-ер, — всхлипывал он горько, — Пь-ер...       Митчелл Гартнэм горячо дышал ему в затылок, не жалея сил на частые, резкие толчки.