bright above the sun

Самому Тамаки все еще снится мать. У нее нет голоса и черты лица неразличимы, но Тамаки вглядывается в ее размытый силуэт изо всех сил, идет следом, и она тянет к нему белые руки, покачивается, как тростинка на ветру. От нее остро пахнет кольдкремом. На ее миди платье царапающая Тамаки стеклянная крошка. Он просыпается один, хватая воздух над собой, недолго думает, почему так. В жестяную банку на его тумбочке Мирио давным-давно сложил цветные камушки и ракушки с пляжа, на столе и на стене — их совместные фотки с автоматов печати, у него рядом с подушкой — забытая сегодня Мирио толстовка. Тамаки садится и долго вспоминает сон, старается хотя б вообразить, хотя б придумать самую маленькую деталь, связывающую с ней, триггерящую, но ему одиннадцать лет, и они с отцом остались вдвоем три года назад. Посреди рассветного часа Тамаки натыкается на ответ — ему тоже хочется, чтоб у него была мама, которая собирала б ему обеды в контейнеры и целовала б ему лоб на прощание. Это естественное желание, доступное и знакомое всем детям, он знает. Он понимает свои сны и засыпает снова, чтобы утром позвонить Мирио и провести с ним весь день. Не говорит никому. Иногда память заводит его далеко, до того дня, когда она ушла. На изнанке его век — темная спальня, раскрытый чемодан, волосы черные падают на глаза. То ли звук ее приглушенных всхлипываний, то ли звон разбитого ею зеркала, сверкающие осколки, ладони в крови, юбка мокрая. Как она поднялась к нему, опираясь на кровать, шагнула нетвердо, коснулась лица его пальцами, как пыталась рассмотреть его заново, отыскать в нем что-нибудь свое. Как отец оттащил его, белея от страха и срываясь на крик. Как на следующее утро в доме от его матери осталась только пустая банка крема да пара шейных платков в комоде, как Тамаки в первый и последний раз ловил слезы отца в горсть и клялся про себя, что больше ни слова не вымолвит. Нарушил клятву в тот же год, неделей спустя — встретил Мирио. На Мирио действительно склеивается весь его крошечный мирок — уроки на полу, диски его любимых рок-групп, фигурки, косточки для собак, Лего. Разумеется, они выбирают одну и ту же среднюю школу и изо всех сил щемятся в касту взрослых, и во все кружки сразу, и на факультативы еще. Мирио вовсю идет тринадцатый год, у Мирио уже ломается голос, мелкие лучистые морщинки вылупляются в уголках глаз — вся жизнь из улыбок и искреннего смеха. В своем пятнистом кигуруми с Салли из Monsters, Inc., подаренным ему Тамаки на др, он похож на филина, о чем Тамаки сперва думает, потом сообщает. К последнему триместру началки Тамаки ждет еще одно сомнительное открытие — он до сих пор и близко не в курсе, как заводить друзей. И зачем это вообще. В их классе Мирио с порога облепляют все кому не лень, а Тамаки крадется за ним хвостиком и только портит всем настроение своим пришибленным видом. Ну, по правде говоря, мальчикам нравится его квирк и угрюмый нрав, а девочки просто в восторге от апельсиновых и яблоневых цветов, сыплющихся с его рук в столовой. Но этого недостаточно, чтобы по-настоящему подружиться, ясно же. Никто не задерживается возле Тамаки дольше обеденного перерыва, никто не просит его номер телефона, не зовет его в гости, и ему нормально и так. Он старается вести себя приветливо, поворачиваться на свет и болтать непринужденно о вагоне домашки, и чаще всего от него потихоньку отсаживаются. Он знает, что не так, чует, почему неловкие паузы удлиняются, почему диалоги затухают и сходят на нет. Почти видит стенку меж собой и окружающими и оставляет их в покое. Мирио бахает своим подносом о стол рядом с ним и украдкой берет его за руку.

***

Однажды Мирио приходит к нему ночевать, и Тамаки сразу понимает — что-то изменилось. Часы словно тикают быстрее, молчать становится неудобно. Сказать наверняка Тамаки не в силах, и подумать над этим ему стыдно и некогда, но Мирио почему-то сдержанный сегодня и немного по-другому смотрит на него с выхлопанного футона. Тамаки без слов двигается на кровати, наблюдает, как Мирио встает на четвереньки, как подползает и залезает к нему. У него из сумки на стуле торчит бело-розовый конвертик — любовное письмо от старосты параллельного класса, но Мирио даже не вскрыл его. — Если нравится, ответь ей, — напоминает Тамаки из-под одеяла. Ему самому не шибко-то по душе подобная затея, и да, он сознает, насколько это эгоистично. Потому что если Мирио задружит с кем-нибудь, у него не останется времени на… На все остальное. На уроки, точно. И на собаку, а это важно. — А если нет, тоже ответь. Мирио приподнимается на локте и прокашливается в сторонку, лавируя меж низкой октавой и тонкими нотками, глядит на Тамаки сверху вниз. Тамаки почти на сто процентов уверен, что староста ответа не дождется. Но в голове у него рисуется до странности уютная, логичная картинка — Мирио в своем репертуаре, рядом с ним рандомная девочка с длинными косичками и карамельным блеском на губах, обожает его, посвящает ему стихи, провожает влюбленным взглядом и домашними печеньками в свертке. Может быть, они за руки держатся, может, едят мороженое после свидания в киношке. Статика перерастает в анимацию, взрослый Мирио кружит ее в воздухе, лежит с ней в лесной чаще у реки, идет с ней в парк вместо школы. Тамаки уверяет себя, что это правильно все, что так во всех сказках заканчивается, что у него глаза щиплет не от слез, не от горькой обиды. Что если не эта, так другая — позже, краше, смелее, настойчивее. Потому что таких девочек на одного Мирио — целая армия, потому что их будет только больше со временем, потому что и Мирио меняется, потому что Тамаки остается прежним. Потому что он просто Мирио добра желает, а не прикусывает щеку изнутри так, что полчелюсти немеет. Через приоткрытое окно с улицы тянет грозой, и от Мирио прерывистыми разрядами отбивается тепло. Тамаки думает, что так гораздо лучше, и намеренно роняет челку на лицо. Мирио не может видеть его в темноте. Он немного расслабляется. Одним мизинцем ковыряет пуговку на его кигуруми и словно сам куда-то проваливается. — А тебе нравится кто-нибудь? В полпервого ночи Мирио даже шепот дается с трудом, и он вкусно пахнет зубной пастой с другой стороны подушки, выдергивает Тамаки из полудремы. У Тамаки вдруг что-то липкое и сладкое плюхается за ребрами, комкает в кучу образы узких девичьих спин и вполне себе видимых заколок-невидимок. Он пожимает плечами, насколько это осуществимо лежа, представляет золотистые веснушки на вздернутом носу Мирио, его дурацкие большие уши, шрамы от стен. Тамаки правда не знает. Ему хочется проваляться рядом с Мирио всю ночь и чтоб утром было так же. Мирио замолкает и не спрашивает больше ничего, и Тамаки уже верит, что он заснул, наверное, когда он вдруг придвигается еще ближе и полноценно сплетается с ним пальцами под одеялом. Влажное дыхание его разбивается о Тамакин лоб.

***

— В UA, — отрезает Мирио на несвоевременный вопрос Тамаки о том, куда они отправят доки после средней школы. Через два дня они перейдут в седьмой, и Тамаки откровенно боится, что их раскидает по разным классам. Они сидят на холме над Мусутафу и жгут бенгальские огни. Город внизу горит ярко и переливается в свете первых звезд, как перламутровая ракушка. Сегодня репетиция шоу для Хана Мацури, и они глаз с неба не сводят в ожидании фейерверков. — Почему? — Тихо шелестит Тамаки с травы. В принципе ответ-то ему не нужен, ибо он уже сто раз слышал эту историю и наизусть расскажет сам: ребенком Мирио упал с моста, чуть не утонул. Вытаскивали его за шкирку — один из героев с патруля, и с той поры его железобетонную решимость ни на миллиметр не сдвинуть. Тамаки даже восхищен, потому что вот никогда ни к чему не имел такого стремления, такой уверенности. Тамаки влечет эта его упертость, заставляет завидовать. Мирио разрывает упаковку спичек и только светится у горизонта. Он стоит над Тамаки, поставив ногу на камень и вытянув ладонь с подожженными лиловыми искрами, с такого ракурса похожий на статую из жвачки, на кусочек Луны. Светлые вихры его растрепаны ветром, шнурки от куртки свисают на разной длине. У Тамаки во рту собирается бархатное, тянучее чувство, как от растаявшей конфеты, будто б на него накладывают заклинание. — Хочу людям помогать, — коротко бросает Мирио, когда фитиль сгорает до конца. Он широко раскидывает руки, словно стремится объять весь Мусутафу у их ног. Вдали громко бумкает фейерверком, потом еще тремя — красное, зеленое на их лицах. Тамаки не может разобрать, улыбается ли он или серьезен, и хорошо, что на улице мрак такой, а то на щеках его почему-то уже тридцать четыре вариации смущения. Мирио отпинывает сломанную веточку, садится на землю за спину Тамаки, навалившись на него, и остается так, перебирая спички в коробке. Грозовые облака над ними взрываются синим. — Я тоже, — вырывается у Тамаки прежде, чем он успевает поймать закинутые под язык слова. С ними всегда приходит ответственность, Тамаки успел вызубрить это в свои двенадцать, с ними всегда сложнее, но он не жалеет. Мирио ныкается носом в его затылок, сопит в волосы. У Тамаки гулко ухает в животе и, кажется, температура поднимается, губы сухие-сухие. Мирио горячий через одежду, и сверху звезда пробивается сквозь умирающие сиреневые лучи, и все сияет, и это так волнующе, аж сердце колотится. Мирио роняет телефон в травищу и неловко колупает ногтем кнопку на Тамакиной парке. Кладет руки ему на плечи. — Ты со мной? — Теперь в его тоне что-то ласковое, размеренное, будто б обнадеживающее. Тамаки вздрагивает одновременно с новым залпом, кивает в темноту, завороженный, нечаянно дотрагивается до его остывших пальцев своими. С холма они уходят многим позже, когда от мерцания фонариков внизу цвету деревья становятся как рассвет и машут гибкими ветвями на прощание, — оба заколдованные, оба замерзшие, притихшие. Дома в кровати Тамаки бесцельно пялится в потолок. От него за километр несет стальными опилками и пеплом, и он без конца прокручивает сегодняшний вечер, подается вперед за знакомым ощущением. Ему снится большая вода, гигантские свечи, Мирио в золотой реке. Он просыпается после рассвета от того, что слишком сильно вжался лицом в то место на своей подушке, где обычно спит Мирио.

***

Тамаки двенадцать с половиной, и пубертат хлещет по нему наотмашь. Ночами он дергается от практически осязаемой боли стремительно растущих костей и мышц, и у него все лицо обсыпает прыщами, волосы топорщатся вороньими перьями. Он закрывается в ванной комнате и рассматривает отражение с неприязнью. Доставать с полок давным-давно брошенный талант неделями ни с кем не разговаривать ему тоже неприятно, но еще неприятнее то срываться на взрослый низкий голос, то практически пищать через дверь. Горло дерет, и он кашляет, и он на собственной шкуре познает все то, что Мирио уже почти прошел, больше не смеется над его ужасной смесью фальцета и баритона, ибо сам ничем не лучше. Отец пытается чем-нибудь помочь, спрашивает, что ему принести, но Тамаки, вдоволь напившись селф-хейта у зеркала, выходит и молча тычется лбом в его грудь. Все пройдет, но прямо сейчас Тамаки тоже хочет, чтобы из него однажды вылупилось что-нибудь прекрасное. Он сталкивается с тем, чего опасался так долго. Они все-таки в разных классах, а это означает никакого Мирио с ним двадцать четыре на семь. Первое время он надеялся, что ничего страшного, подумаешь, потерпеть год или два, а потом до него доходит молотом в темя — Мирио он не нужен. Мирио тринадцать, у Мирио кружок гитары в школе, плюс десять сантиметров роста за какие-то четыре месяца, цветочные письма от поклонниц, птицами вылетающие из обувного шкафчика. У Тамаки только смятая бумага в портфеле, пятна от чернил по подбородку, призраки в синяках у изголовья кровати. Окровавленные скулы, заново испорченные отношения с отцом. Полный игнор со стороны новых одноклассников. Тамаки не может написать «привет, чем занимаешься» или «я скучаю» ему в лайн, потому что нереально же, как это. Он часами сидит один в темноте, притворяется, что делает математику, проверяет каждое уведомление, раз за разом натыкаясь на почтовый спам и посты в пабликах с фильмами. Мирио звонит ему иногда, на минутку выныривая из своего беличьего колеса, чтоб глотнуть воздуха и спросить, как у него дела. Тамаки отвечает скупо, на предложение зайти в гости предсказуемо отказывается. Что у него есть? Тамаки не распинается на жалость к самому себе и честно признает, что скучный, что неинтересный, что осознанно отталкивает всех вокруг серым зырканьем из-под челки. Что специально замыкается крепче, пока к нему никто не пристал. На досуге он пробует вычитанную где-то в журнале технику пространных разговоров с собственными мыслями, но они перематывают его на пять лет назад и за него срываются на рев в пустом доме, выуживают образ матери из закромов памяти и повторяют на хриплых криках бесконечно, почему она ушла, почему оставила его. Почему так поступила, почему плакала в тот день. Тамаки прекращает сеансы самокопания лишь тогда, когда в нем самом воды на слезы больше не остается, а глотка по ощущениям напоминает разодранную тряпочку. С отчаянием его настигает гнев, после гнева возвращается боль — с болью Тамаки живет, чувствует, что живет. Боль принадлежит ему, он принадлежит боли. Отец побаивается всех этих его смен настроения и увлечений от скуки: Тамаки то берется убираться везде, где только залазит, то намывает посуду по третьему кругу, то сгребает в кучу содержимое кухонных шкафчиков и варит ведьминское зелье из овощей и лапши. Лежит под своей кроватью безвылазно, медитирует от слова никак, закрывшись на два оборота и забаррикадировавшись. Слоняется вокруг дома по участку, смахивает засохшую соль по лицу на ступенях крылечка. Ему охота обнять кого-нибудь, но от отца он прячется, как умудренный опытом мотылек от пламени. А больше у него никого нет. Лужи под его босыми ногами так красиво отражают небо, что Тамаки в них даже не смотрит. Сходит с ума от бессилия и не открывает дверь, когда Мирио приходит проведать его. Одним воскресным утром соседка, пожилая женщина с добрыми глазами, приносит Тамаки выпечку и цветы из садика. Тамаки уважает обычай поминать усопших, поэтому торопливо сыплет вежливыми «спасибо», кланяется так низко, что почти клюет свои худые коленки. Отец на работе — уже или до сих пор, и еле-еле проснувшийся Тамаки сутулится и прячет взор за волосами, суетится с чайником, облизывая прокушенную губу. Когда по-настоящему сознает, что беседует с живым человеком впервые за полтора месяца, ему становится страшно. Она точно такая же, одинокая и порой растерянная, со старым усталым сердцем и следами тяжелой работы по рукам. Когда Тамаки гладят по голове на прощание и приобнимают, он впадает в ступор, благодарит ее пуще прежнего, сбивчиво и пристыженно. Рыдает с полчаса ничком на полу, вытирается промокшими насквозь рукавами, кладет самую большую красную гвоздику в морозильник. Наблюдает, успокоившись, как потемневшие листочки отдают иней его занозенным пальцам, как от холода пряный гвоздичный запах проступает острее. Съедает бутон разом и долго-долго повторяет изгибы лепестков и зубцы на обнаженной коже. Каникулы кончаются. Тамаки перестает сопротивляться.

***

Ему легчает несоизмеримо с началом осени. В первый день осеннего семестра Мирио кометой врезается в него и моментально озаряет всю его жизнь. Он высокий стал и волосы у него отросли, и загар в три слоя бронзовый, и уши все еще дурацкие и… — Ты где был?! — Мирио встряхивает его за шиворот для верности, орет ему в лицо. Свет путается и теряется в его низком золотистом хвостике, в глазах отражаются два маленьких перепуганных Тамаки. Тамаки роняет портфель, обнимает его коротко, крепко, пока все в столовой и никто не видит, ничего больше не отвечает. Мирио от неожиданности вмиг теряет свой праведный пыл, разжимает кулаки. Уроки после обеда они оба прогуливают — просто идут близко друг к другу, соревнуясь, кто дольше по бордюру пройдет и не навернется. Тамаки побеждает. Тамаки возвращается из дома Тогата поздно, весь в собачьих слюнях и шерсти, сытый и довольный. Мать Мирио, госпожа Хикари, ругается на него хуже Мирио, тискает его своими нежными материнскими руками, нагружает с собой всякой всячиной в бенто. У них сегодня годовщина свадьбы, и Тамаки впервые улыбается ей открыто и кое-как плетется до порога, прощается с Мирио. Мирио заставляет его пообещать, что завтра они выгуливают собаку вместе, что Тамаки больше не пропадает с радаров без вести. На дорожку Мирио вручает ему свой незаконченный перевод с английского, складывает ладони в намасте и молит без слов, пока родители не спалили. Тамаки обещает. У него внутри все порхает и расцветает замороженными гвоздиками. Он застает приехавшего с работы отца на кухне, даже не дает ему переодеться, молча обхватывает его со спины своими расцарапанными ветками вместо рук. Отец, видимо, пытается повернуться, чтобы тоже обнять его нормально, но Тамаки трется щекой о твид его пиджака и столько всего испытывает, столько всего переживает меж легкими, что ему лучше, когда его не видят. — Я тебя люблю, — слетает с губ его просто, как спичку поджечь или сделать домашку по английскому за двоих в ночь перед сдачей. — Купи мне для лица что-нибудь. И гигиеничку. Отец усмехается раз, другой, разворачивается все ж, чтоб потрепать его торчащую колючками макушку, снимает очки. Тамаки вдруг обнаруживает, что отцу больше не надо приседать, чтобы дотянуться до него, не надо опускаться на корточки, чтоб крепко прижать его к себе, чтоб покачать его носом в грудь, как маленького. Ему тоже больше не хочется плакать, когда его осторожно целуют в воспаленный лоб. Уроки он доделывает ближе к одиннадцати, аккуратно складывает экземпляр перевода для Мирио. На следующий день отец берет отгул, забирает его со школы и полдня катает по магазинам, столько же уговаривает сходить вместе в кино на новый мультик, потому что Тамаки ненавидит мультики. Взамен отец покупает ему мешок всякого антиакне ухода в аптеке, все, что он только пожелает. Вечером он идет гулять с Мирио, пару раз спотыкается в парке и падает в хрусткие красные листья. Он действительно не сопротивляется больше.