theatre kids

Fleetwood Mac — Dreams

— Добрый вечер, что желаете заказать? За вопросом послышалось неловкое хихиканье двух старшеклассниц, попросивших латте на банановом молоке и наше фирменное тирамису. Взгляды девушек впивались то в обнаженное лицо малоизвестного школьника SP High, то в его несвойственную «белизну». Для своего первого рабочего дня Маккормик надел чистую белую рубашку, с которой свисал наш белый кофейный фартук. Он, вкупе с впервые открывшейся взору бледной кожей, сливается в одно ослепляющее пятно-прожектор. Взглянув на него происходит жгущее ощущение будто бы впившегося в глаза света мощной рампы. Такой привычной для Голливуда и непонятной для нашей полусельской кофейни. Оказывается мы с Кенни рядом выглядим даже немного похоже. Особенно в рабочей форме. Нас различают лишь причины этой схожести — наличие привилегий и их отсутствие. Он худой из-за голода, я — из-за переизбытка кофе (и, следственно, плохого аппетита). Он бледный из-за нехватки витаминов, я — из-за сознательного выбора не впитывать их в себя, употребляя что угодно кроме здоровой еды. Маккормик стоит спереди, у кассы, будто защищая меня и мой уродливый, еще незаживший, синяк. Его смазливое личико, как оказалось, прекрасно вписывается в наш пинтересовский интерьер. А утонченное обаяние, которое он имеет на людей, весь вечер сказывается на увеличивающемся в геометрической прогрессии количестве купюр в банке с чаевыми. Какая ирония — ребенок из беднейшей семьи в Саус Парке приносит нам такую прибыль в свой первый же день здесь. При том, что эти чаевые делятся на всех и непонятно какая конкретно доля достанется моему новоиспеченному коллеге. Казалось бы у меня появился идеальный стажер, но нет. Весь вечер Кенни пытался уловить, что именно нужно делать и как варить то самое недоступное ему кофе в якобы лучшем заведении города, где он бывал крайне редко. И получалось у него это отвратительно. Зерна и капсулы валились из рук, турки обжигали его не привыкшие к кофейному бизнесу руки, а от терпкого запаха у него постоянно текли глаза и нос. Было видно, что Кенни невероятно заинтересован в своей новой должности, но при этом он не прочь позаниматься миллионном других дел одновременно. Например, перенастроить радиостанцию, построить крепость из пластиковых трубочек или попытаться нарисовать член на латте. Свою гиперактивность Маккормик применяет на довольно бессмысленные, но креативные действия, которые заставляют эти фейковые интерьерные декорации вокруг оживать. Будто бы в доме появился ребенок, который разбросал свои игрушки и разрисовал пару стен чем попало. И, если честно, это сильно сказалось на моем рабочем настрое — не хочется признавать, но работать и в правду стало веселее. Однако большую часть времени Кенни сиял за кассой. Мы договорились, что пока он будет по-минимуму заниматься варкой напитков, поскольку все его попытки обуздать технологии нашей кухни обернулись провалом. Пока он лишь смотрит за тем, как я орудую приборами, набирается опыта и делает то, что получается у него лучше всего — стоит на витрине, привлекая всех постояльцев своим неожиданным появлением. В крохотном Саус Парке, где все друг друга знают, Кенни кажется обаятельным незнакомцем с необузданной историей. Поэтому люди подходили к нам не столько за заказом, сколько за светской болтовней, после которой было бы приятно (и очень ожидаемо) закинуть новому работнику чаевых со словами «you’re welcome». Ему здесь рады. Родители хорошо восприняли новость о том, что я нашел нам нового работника на вечернюю смену, который также поможет заменять меня во время собственного идиотского школьного наказания. Они никогда не интересовались городскими сплетнями, поэтому с радостью заключили рабочий договор с подростком, о котором уже давно ходят печальные слухи. Им было радостно нанять хотя бы кого-то в условиях настолько резкой перемены моего рабочего графика из-за внезапных приключений со Стэном Маршем. Как ни странно, Кенни понравился им практически мгновенно. В нем было то, чего не было ни у одного члена нашей семьи — загадки и умения заинтересовать разговором. Маккормик прекрасно сбалансировал нашу рабочую среду, привнеся в нее социальные навыки и поплатившись нехваткой кофейного профессионализма. Поскольку сегодня на наказании нас с Такером распределили по разным кабинетам, я довольно быстро закончил со своей частью уборки, вдоволь натанцевавшись под энергичные хиты из школьного музыкального центра в кабинете продленки. Как ни удивительно, я обожаю убираться. Я довольно часто убираюсь, однако гораздо чаще я неуклюже и хаотично разбрасываю вещи не в силах совладать со своим вниманием к домашнему порядку. Я плохо справляюсь с организацией пространства и еще хуже — с запоминанием места для каждой своей вещи. В школе с этим просто. Сегодня мне надо было убираться в учебных кабинетах без лазания по инвентарю и расстановкой оборудования. Ящики с ним были закрыты на замок и все, что мне оставалось делать это лишь поднять стулья, протереть пыль, помыть полы, окна и распылить воду по растениям. Настолько механическая работа действовала на меня терапевтически, будто бы заученные с детства движения тела помогали ему отключить все мыслительные процессы и ненадолго раствориться в моменте. То, чего у меня никогда не получалось (и не могло бы получиться) с театром. Хороший актер должен растворяться в роли так, чтобы его речь и телодвижения были свойственны конкретному персонажу, чего можно добиться лишь «огромной волей к мыслительной работе перед выходом на сцену» (да...). Так же легко как люди ежедневно убирают свои материальные вещи в своих физических пространствах или ненужные навязчивые мысли в собственной узкой черепной коробке.        Слышу зов родителей из подсобки, обращенный не ко мне. — Кенни, тебя, агх, звали в подсобке. Х-хотят показать, как запускать посудомойку.        После минутного упокоения своей головы на стойке парень оживился и пошел в подсобку, оставляя меня на кассе в одиночестве впервые за день. Поскольку в Саус Парке практически все друг друга знают, мне было порой интересно наблюдать за нашими посетителями и, тем более, постояльцами. Они все — карикатурные персонажи, кажущиеся на первый взгляд немного плоскими, но привлекающими интерес. Смотрю как в светлом помещении отдали среди монстер сидит Мистер Слейв и фотографирует чизкейк на свой розовый смартфон. Как Скотт Малкинсон с Дуги добавляют сироп агавы в травяной чай. Как мило по центру общаются Бебе, Хайди и Рэд, все актрисы нашего кружка, попутно мешая взбитые сливки в сезонном тыквенном фраппучино.        Dramaclub. Опять не зашел. Стыдно уходить оттуда, куда не нужно было ввязываться с самого начала. Тогда бы мы могли избежать позора и вечных жалостливых улыбок Миссис Стивенсон. Токсичных для психики, и незабываемых в самом неприятном смысле этого слова. Схожу туда завтра же после уроков. Слышу звон колокольчиков на входной двери. Оборачиваюсь, но останавливаю взгляд на столике рядом с ней. Там сидят две девочки лет тринадцати — одна Карен, сестра Кенни, а вторую я здесь вижу впервые. У нее рыжеватые волосы, собранные в два хвостика, и невероятно стильный для нашего городка прикид — бирюзовая кофта с кружевным воротником и алые штаны-клеш. Она пьет матчу и общается с подругой, пока в один момент не замечает меня. Девочка улыбнулась и начала махать, чем вызвала недоумение и легкие подергивания плечами. Она меня знает? Она меня зовет? АГХ, у нас нет официантов. Зачем она машет? Мне надо подойти? НО Я НА СМЕНЕ! Или она машет кому-то за мной? господи, неужеликомнектотоподкрался?!.. Сглатывая слюну с трясущимися зубами резко поворачиваюсь назад. Никого. Пытаюсь разглядеть фантома или джина в дымящихся чайниках и турках на электроплите. Но пар рисует узоры, напоминающие лишь толстые плющи тропических лесов. Успокаиваюсь и немного поглаживаю обратную сторону заполненной формочки для льда, которую держал в руках все это время.        — Прошу прощения, — робкая речь из-за спины заставляет мое тело вздрогнуть как от удара молнии, вследствие чего лед из формочки полетел разбиваться о кухонный кафель.        — ГОСПОДИ, АРГХ!        За своими фантомными наблюдениями я совершенно упустил подошедшего к кассе Кайла Брофловски.        — Ой, прости, прости пожалуйста! Тебе помочь? — Ему было явно неловко меня встревожить и оказаться причиной случайно вымытых полов. Беру тряпку и начинаю убирать разбившийся лед под счет своей дефолтной дыхательной практики. Вдох — четыре секунды, задержка — восемь, выдох — восемь.        Вдох — четыре секунды, задержка — восемь, выдох — восемь.        Начав ковырять кожу на пальцах от беспокойства, я встаю и стараюсь максимально нейтрально поприветствовать нового клиента.        — АГХ, добрый вечер, что желаете заказать? Брофловски одет в пастельную клетчатую рубашку и черный джемпер, будто он только что вышел из эпохи битников. Он виновато улыбнулся мне и спросил: — Я тут нечасто, что можешь посоветовать? Его вопрос вводит меня в ступор, отчего я начинаю неистово дрожать. — О Боже, О Господи! Агм, кхм, из горячих, наверное, кофе мокка «Темные грезы», горячий шоколад «Сладкий ветер» с к-карамелью, голубая матча латте «Океан Элизиума» на соевом, наш, АРГ, фирменный тройной эспрес-со «Стойкая ночь» и, конечно, пряный чай «Песчаный бриз» с мятным сиропом. Из холодных, крр, колд-брю «Оставшийся в тени», зеленый чай фраппучино «За лесными просторами» с ов-в-всяными сливками, лимонад «По сладким волнам» с персиком и еже… — Стой, стой, подожди! — перебил меня Кайл, видимо не в силах переварить столько свалившейся на него информации (или ужасно глупых названий напитков, придуманных моим отцом). Он чуть нахмурился, — Скажи, что тут ты обычно пьешь? Чаще всего. Посоветуй мне что-нибудь от себя.        Задумываюсь и чешу затылок, не прекращая дрожать. Это допрос?        — Т-тебе не понравится.        Кайл усмехнулся и уверенно произнес:       — Посмотрим. Что-то любопытное в его тоне заставило меня чуть менее скептично и скорее с любопытством отнестись к его просьбе. Несмотря на то, что кофейня находится в самом эпицентре городской жизни, Кайла тут практически никогда не бывает; он заходит лишь иногда посидеть за столом с кем-то за компанию. После переезда в более крупное помещение таких полуклиентов стало слишком много, что вынудило нас ввести политику «покупай или проваливай» лишь бы места хватило каждому, поэтому его фигуры с тех пор тут не появлялось. Вообще в семье Твиков существует подробная инструкция из выборки напитков для тех, кто приходит сюда впервые, чтобы после первого визита эти персонажи и дальше к нам возвращались. Но сейчас я думаю от нее отказаться. Уж слишком заманчиво предложение впервые предложить чашечку извращенных кофейных предпочтений без участия в игре маркетинга и капитализма. — Тогда жди, — говорю я и ставлю кофеварку. Как я уже упоминал, наше новое помещение было довольно большим, светлым и уютным. Везде, где можно было запихнуть растения, мы запихнули растения — зеленые лозы извивались по стенам, ножкам столов, окнам и светильникам. При наличии второго этажа места стало намного больше, чем раньше, но все равно не так много для нашей ежедневной людской проходимости. Как и сейчас — пустых столиков в зоне видимости не было вовсе, поэтому Кайл присел за «барную» стойку, на которой с противоположной стороны расположилась касса. Обычно за ней сидят курьеры или же те, кто ждет кофе с собой. Кайл же ждал меня. Только на работе я чувствую себя кем-то не второстепенным. Клиенты — массовка, а я — предводитель в мир осязательного вкусового наслаждения. Через пару минут переливаю кипящую темную жидкость в большой белый стакан с нашим фирменным логотипом (похожим на супергеройский щит), добавив в него свои секретные ингредиенты, немного вспенив во френч-прессе и подав Брофловски. Тот кивнул в знак благодарности и аккуратно глотнул в попытках не обжечься.        Я, так быстро как только мог, подставил к нему пустую кружку на случай если тот захочет выплюнуть сие творение. Мои эксперименты в искусстве бариста до сих пор тестировал лишь я и даже я осознавал насколько они могут быть отвратительны для неподготовленного испытуемого. Но, как ни странно, Кайл даже не взглянул в сторону кружки, а лишь замер на месте с нечитаемым выражением лица. И продолжал так сидеть где-то около минуты.        Я был не против.        — Чел, это… очень странно. Что это? — спросил он.        От мыслей что я мог отравить нашего будущего потенциального постояльца я начал нервно теребить подол белого фартука. От мыслей, что отравил я именно Кайла Брофловски, стресс чуть подутих.        — Это двойной эспрессо с гранатовым соком, лимонной цедрой, горьким шоколадом и паприкой.        Кайл изумленно таращился на меня пока не начал жадно выпивать остаток моей кофейной алхимии. Я, в свою очередь, таращусь в ответ, пытаясь переварить его гастрономические извращения. Ладони начали пульсировать и ритмично сжиматься в кулак под такт его сиплых неаккуратных глотков. Выпив свои триста миллилитров он пробудил во мне новый невротический выкрик. Шумно поставив посуду на поднос, Кайл потянулся к своему коричневому рюкзаку, вынув из него поношенный кошелек и протянул из него двадцать баксов. Двадцать баксов? — АГХ, чел, это стоит всего четыре! Брофловски помотал головой и жутко улыбнулся. Настолько жутко, что я на секунду подумал, что это не он, а его роботический клон-близнец, который пришел в кофейню за тем, чтобы украсть выручку и заминировать здание с целью террористического акта, а точнее подрыва секретной базы НАТО в нашем подвале, где сейчас скрываются родители. В своей голове я уже вижу как его зрачки начинают мигать красным, кожа в один миг расплавляется под жаром металла и он оборачивается МАССИВНОЙ МАШИНОЙ С ДРОБОВИКАМИ ВМЕСТО РУК… Тут же щипаю себя за ладонь и снова смотрю на Кайла. Обычного Кайла Брофловски, разве что чуть озадаченного. Не понимаю, каким именно я предстал в этот эпизод подкатывающей панической атаки, но вовремя себя остановив (ты молодец!) я начинаю равномерно дышать. Вдох четыре секунды, задержка — восемь, выдох — восемь. В процессе тянусь к успокоительным в лежащей под кассой набедренной сумке. — В общем, — Кайл, проигнорировав мой странный выпад, решил продолжить свою мысль. — Этот кофе — улёт. Я понимаю почему он не для всех и, если честно, на вкус я пробовал лучше. Но это определенно что-то за гранью. Артово. Возьми, вот, в качестве платы плюс чаевые. Он снова протянул двадцатку и я, с подозрением, закинул ее в кассу, попутно взяв из нее шестнадцать долларов и положив их в стеклянную банку «tips jar» у аппарата. Чертов сын адвоката. Не знаю, реально ли понравился ему напиток или он попросту решил меня подкупить, но лишние деньги и полностью выпитая кружка авторского кофе мне польстили. А этот отзыв, «артовый» кофе… приятно, что хоть в каком-то деле меня считают художником. — Где Кенни? — спросил Кайл, не вставая со стойки. — В подсобке, гх, стажируется. — И как он? Я без понятия с какой стати Брофловски решил, что может просто так заявиться ко мне на работу и начать вести светские беседы, но в данный момент они не вызывают особой неприязни. Какой бы его план в обольщении меня ни был, он, по правде говоря, срабатывал (наверное, все благодаря кофе). Плюс, приятно с течением времени убедиться, что он все-таки не скрытый терминатор, как пару минут назад мне его нарисовало мое поломанное воображение. — Адаптируется. Вроде н-нормально. — Знаешь, приятно видеть его без капюшона. Вообще приятно, когда люди начинают открываться. Даже я не так часто видел его лицо, пусть мы и постоянно тусуемся вместе.        Я лишь кивнул и начал разбирать счета кофейни за прошлые выходные. Поставил все чеки на стол, закрепляя их сахарницами, ведь чековая бумага выбрасывает бисфенол и перебрасывает в тело токсины уже после пяти секунд соприкосновения с ней. Я все прошу родителей ее заменить, но кажется, с помощью чековой ленты они сами строят масштабный план по геноциду населения Саус Парка и, конечно же, начинать они будут с меня… Кайл, тем временем, продолжил: — У меня есть ощущение, что открытые люди притягивают к себе, типа, какие-то вселенские чары. Им будто все в этой жизни дается легче. Мне раньше казалось, что это как-то похоже на сделку с дьяволом. Типа, обнажив душу ты можешь получить что захочешь, но саму душу разберут по кусочкам все подряд и ты уже не сможешь вернуть её себе в полном виде. — При упоминании дьявола у меня екнуло в груди, но я постарался не подать виду. Неудачно. — Так что я даже не знаю как лучше. Нужно, наверное, открываться людям как-то сбалансировано, находить в этом деле компромисс.        Его фоновая псевдофилософская болтовня немного отвлекает меня от собственных самоуничижительных мыслей, что накопились за эти пару дней и никак не покидают мою голову. В основном это касалось драмкружка, Трента и моей внезапной насильственной перемены круга общения в школе. Точнее, резкое появление людей, которые вдруг пожелали со мной пообщаться от чувства собственной вины и жалости. Однако мысль о том, как эта же самая вина и жалость недавно побудила их закинуть мне шестнадцать долларов чаевых заставляет усмехнуться.        — Я бы хотел тебе открыться, Твик, — вдруг выпалил Кайл. Я почти артистически поперхнулся, отвлекся от чеков и посмотрел в его глаза. Немного слезливые (видимо из-за моих кофейных экспериментов) и болотно-зеленые, они внимательно взирали на меня и ждали моей реакции. И она, как всегда, неконтролируемо последовала — у меня начались тики глазом, плечами и головой. — ГАГх, в смысле? Зачем? Нет, не открывайся, вдруг ты откроешь что-то, что мне нельзя знать? Вдруг за мной потом последует шериф, полиция, ФБР, ЦРРРУ? АГХ, это такой стресс! Или, кхкх, ты имел в виду открыться, типа… вс-скрыться? Чувак, пожалуйста, АГХ, не надо, только не в мою смену! — Подожди, подожди, Твик! — Кайл слабо засмеялся и дотронулся до моего плеча, чтобы остановить его механические движения вверх-вниз. От давления у меня затряслись зубы и я снова ущипнул себя. Вдох четыре секунды, задержка — восемь, выдох — восемь. Высокомерно ловлю себя на мысли «как он вообще посмел». Быстро скидываю его ладонь, достаю еще одну пилюлю успокоительного и замираю на несколько секунд пока тряска не спала своим магическим ходом. Кажется, полегчало. Кайл аккуратно отодвинулся и снова сел за стул. Он взял салфетку и зубочистку, вынул из портфеля наушники и начал их чистить.        — Прости. Я имел в виду, я бы хотел объясниться. Насчет Трента и всего что, типа, случилось с ним. И со всеми нами.        То ли это был эффект от нескольких таблеток вистарила, то ли я наконец начал спокойнее воспринимать тему Трента и этой банды Марша — что-то заставило меня заинтересовано поднять взгляд и кивнуть рыжему, показав, что я, вроде как, весь во внимании. И он начал. — Понимаешь, мы были совсем детьми. Тупыми детьми. Сначала нам было по четыре, потом по девять. И в обеих историях фигурировал именно гребанный несчастный случай. Сейчас я понимаю, что рассказав мы это изначально, никого бы не посадили вовсе. Максимум — оштрафовали бы наших родителей, даже если и очень крупно. Вот только бедную мисс Клэридж это бы никак не спасло. Брофловски поникнув опустил голову и начал сильнее тереть зубочисткой свой эйрподс. Понимая, насколько откровенная меня, видимо, ждет беседа, осматриваюсь в поисках Кенни, родителей или новых посетителей. Никого в зоне видимости. И слава богу. — Мы… пиздец как облажались. Мне и в кошмарах такое не снилось. Точнее снилось, но уже после того, как это случилось. Иногда и до сих пор снится. — Кайл остановился и глубоко вздохнул. — Сначала мы случайно подожгли детсад, потом — инвалидное электро-кресло Мисс Клэридж. Трент был соучастником, да, но никак не… — Он шмыгнул носом. — Мы не знали что делать. Я, Кенни, Картман, Стэн и Баттерс. Так просто вышло, что копы подумали на него, ну мы и решили, что самая выигрышная стратегия — поддакивать им. Кроме, видимо, Кенни, но вообще хуй его знает. — Парень перешел на шепот. — Когда он вернулся окончательно, мы все испугались до усрачки. Очень боялись попадаться к нему на глаза, думали не выходить из дома, что было удобно, ведь он живет на севере. Но, как бы, долго так продолжаться не могло, и мы в итоге пересеклись. В школе, конечно же.        Разговоры о Тренте возбудили во мне осязаемый рвотный рефлекс. Кайл же стал говорить так тихо что мне пришлось облокотиться на стойку, чтобы приблизиться к нему и хоть что-либо услышать.        — Мы тогда чуть не сдохли от страха, но мы подготовились. Взяли с собой всякие перцовые баллончики, электрошокеры, Стэн — биту из спортивной инвентарной. Ага, в школу. Ты же знаешь наше законодательство, всем похуй, — Кайл усмехнулся. — Во всеоружии мы встретились на пересменке. И там он просто сказал, что готов нам все это спустить. Вот просто так. — Я нахмурился, а Кайл лишь покачал головой и тихо засмеялся. — Он сказал, что боится нас даже больше, чем мы его. Типа мы два раза умудрились посадить его за решетку и дальше он в тюрьму не хочет. Он был уверен, что мы способны запечь его туда еще раз. И, кто знает, может быть и смогли бы. Поэтому мы заключили договор.        Договор с террористом? Кайл поднял глаза на меня, не меняя положение полусогнутой головы. Его брови поползли к переносице, а губы сжались в тонкую линию. Вдох четыре, задержка восемь, выдох восемь. Вдох четыре, задержка восемь, выдох восемь. — Он попросил нас просто не подходить к нему. Никогда. Всегда держаться от него подальше. И не встревать в то, как он планирует наверстывать упущенные годы в колонии. Ему пришлось безумно тяжело, а нам было безумно стыдно. Вот мы и решили впервые не встревать ни в какие истории, связанные с ним. — Кайл снова опустил взгляд. — Пусть мы в них и виноваты в первую очередь. Вдох, задержка, выдох. Вдох, задержка, выдох. Вдох, кххкхк, задержка, выдох, вдох. Я уперся взглядом в зеркально мраморное покрытие барной стойки. Пальцы отбивают по ней полиритмы, живя собственной жизнью, периодически упиваясь и скребясь ногтями по поверхности. Это нужно переварить. Желательно, без происшествий. Господи, какой стресс.        — Ублюдки. — Прошептали мы одновременно.        Сзади меня послышался скрип двери и пара легких шагов. Медленно оборачиваюсь и обнаруживаю еще одного актера этой нелепой драмы, срежиссированной бандой Стэна. Ко мне направляются мама и Маккормик. — Твик, а ну дай Кенни постоять за кассой, не отпугивай посетителей. — С улыбкой произнесла мама и, увидев разбитого Кайла, обратилась к нему. — Привет, дорогой, чем могу помочь?        Подросток немного встрепенулся, улыбнулся ей и показал на пустую кружку, означающую «спасибо, я уже все». Мама с любезнейшим выражением лица забрала ее, чем побудила Кайла встать со своего курьерского места. — До завтра, Твик. Кенни. — Маккормик вопросительно посмотрел на парня, ожидая от него объяснений, почему тот вообще сюда приперся и даже не поздоровался с ним. Я же, чуть дрожа с теребящимися пальцами, отошел от своего рабочего места, приблизился к Кайлу и прошептал: — Кхмк, понятно. Буду знать. — Чуть подумав, я добавил. — Выходит, с вас должок? Т-телохранители. Он печально улыбнулся и кивнул. После чего крикнул Маккормику «Чел, сейчас же попробуй его дерьмо!» (это он о кофе?) и благополучно удалился.        Наблюдаю за тем как он быстро доходит до дверей, пробуждая собой маленькие навесные колокольчики и скрывается из вида. Дзинь-дон. За витриной уже темно, идет кроткий дождик в ритм тихих нот тонкого инструмента. Той девочки-подростка, сидевшей у входа вместе с Карен Маккормик, уже тоже нет.        — Твик, зачем он заходил? — спросил меня Кенни как только я вернулся к своему рабочему месту. Я беспокойно покачал головой и начал заваривать себе крепкий ромашковый чифир.

///

ГАХХХХХХХ. Доброе утро. Можно догадаться, что таких у меня почти не бывает. И под определением «доброго утра» я имею в виду то утро, когда я чувствую себя невыспавшимся. Странно, но способность иногда не высыпаться радует меня больше, чем мой неведомый талант не спать вовсе по несколько дней подряд и чувствовать себя адекватно. Она меня немного успокаивает — дает понять, что мой организм все еще имеет свои лимиты и требует минимальной заботы о нем.        А не выспался я потому что… очень крепко (хоть и очень мало) спал. Сегодня сны мне как будто бы не снились, соответственно неприятного пробуждения от очередного кошмара я успешно избежал. После работы и тяжелого учебного дня я вчера слишком сильно измотался, подогрев свою измотанность получасовым скроллингом роликов с лягушками в соцсетях. Мне кажется, что лягушки — мои тотемные животные. Ты знал, что они одни из самых тревожных живых существ? И то как они постоянно дергаются под ритм дыхания. И очень далеко отпрыгивают в случае опасности. А некоторые могут сливаться с окружающей средой с помощью изменения окраски тела, как хамелеоны. Хотелось бы у них этому поучиться. Обычно я пролистываю видео с домашним содержанием лягушек поскольку считаю это дело немного странным. Но лягушки на прудах и болотах вырисовывают в моей голове невероятно утопичную картину, в которой я могу раствориться на протяжении нескольких удивительных часов в день. Это нормально если я смотрю передачу на каком-нибудь ютубе и видео может длиться сколько угодно и абсолютно неадекватно когда это короткий тикток, который повторяется раз сто перед тем, как я раздуплюсь и осознаю, что все еще нахожусь в объективной реальности. Так примерно и случилось вчера — я залип в своей медитации, которая перетекла в здоровый и, по всей видимости, приятный бессонный сон. Как и сейчас. Я бы мог повторять конспекты по истории, решать примеры по алгебре или хотя бы обдумать свой актуальный план на день, но вместо этого сижу и смотрю в экран телефона на маленьких нервозных существ, поскольку их нервозность парадоксально немножечко снимает мою. Моя школьная успеваемость абсолютно обыкновенная, ведь роль двоечника так же, как и роль отличника — слишком сильный стресс для меня. Хотя поначалу было непривычно отвыкать от волнения по поводу оценок. В силу конфликтов своих заболеваний мне пусть и трудно концентрироваться на каком-то деле, но не менее трудно переживать о том, как та или иная оценка отразится на моём потенциальном будущем. В детстве я считал, что если я не сделаю какое-то задание идеально, то мне поставят плохую оценку, напишут плохие рекомендательные письма, не примут в колледж, выпрут из семьи и тогда я начну жить на улице, начну воровать, потом убивать, потом меня поймают, посадят, начнут пытать спецслужбы ведь именно подростков-зэков отправляют как лабораторных крыс для создания новых вооруженных сИл США длЯ сОЗдАНия НОВОГО ВИдА СвеРХЧЕЛОВЕКА КОТОРОГО ОТПРАВЯТ В КОСМОС ДЛЯ ИССЛЕДОВАНИЯ ДАЛЕКИХ ГАЛАКТИК И УНИЧТОЖЕНИЯ НЕОПОЗНАННЫХ ЦИВИЛИЗАЦИЙ. «Ква». Точно. Спасибо, милашка. Всматриваюсь в маленькое зеленое тельце из земель Австралии и пытаюсь унять дрожащую ногу. В очередной раз задумываюсь о том как же мне повезло жить на окраине города, ведь пока людей внутри автобуса практически нет. «Или их нет по другой причине? Может на город обрушилась ядерная бое…» Блять. Вдох-задержка-выдох-вдох. Достаю из сумки таблетки и запиваю. Как же меня это достало.        Так вот, несмотря на всю свою тревожность по поводу будущего (как своего, так и различных инопланетных цивилизаций), я будто бы свыкся с мыслью, что мне совершенно не нужно быть идеальным учеником в каких-то нестоящих своих усилий школьных предметах. Я учусь на четверки и прилагаю достаточное количество усилий для того, чтобы хорошо сдать финальные экзамены, но недостаточно, чтобы считаться отличником, идти на олимпиады и быть предметом эксплуатации местных двоечников. И я стараюсь относиться так ко всем навыкам в своей жизни. Даже будучи бариста десять с лишним лет, я не сильно хочу быть профессионалом в этой области, хотя порой это так не кажется. Но так было до того, как я открыл свою одержимость театром. Которая по факту оказалась лишь насмешкой вселенского фатума. Ха-ха. Не замечаю момента, как я уже оказываюсь у остановки, ведущую через огромную парковку наполовину заполненную яркими автомобилями. В Саус Парке спросом пользуются не совсем обычные машины — наши школьники выбирают себе либо дешевые модели электрокаров, либо пересобранные винтажные мустанги. Как раз из одного такого только что выскочили Кенни, Марш и Тестабургер. Прямо у меня на пути. — Йоооу, Твик! — МакКормик подбежал ко мне и закинул мне руку на плечо, отчего по мне сразу прошел разряд вполне осязаемого тока. — АГГГХ, не трогай меня! — отпрыгнул я, попутно доставая свой антистрессовый мячик, который мне вчера подарил отец. Не случайно. Таким образом он решил отблагодарить меня за вербовку Кенни в нашу кофейную армию. — ОЙ-ой-ой, прости чел! — Кенни глупо улыбнулся и отпрянул, протянув руки на приличное от меня расстояние. Он пах органикой. Нелегальной для подростка органикой. — Еще рано, да? Совсем забыл. Прости. Да. Сори. Я, типа, сегодня отмечаю свой первый рабочий день. Я кивнул и поковылял дальше. Кенни — следом за мной. — Ну что, расскажи мне, как всё прошло? По поводу косяков — я правда не хотел… За свой первый рабочий день (или, правильнее сказать, первые рабочие часы) Кенни выручил нам завышенное количество чаевых, но разлил несколько горячих напитков по всей кухне. Один из них даже попал на коробку с пластиковыми трубочками, но раз мы все равно переходим на бумажные, сильно хуже этим жестом он не сделал. — Все нормально. Кх, все было нормально. Коллега. Первый пришелец в нашем семейном бизнес-логове. Первый сверстник, с которым мне необходимо поддерживать коммуникацию. А также первый человек, с кем эта самая коммуникация с каждым проведенным вместе реальным часом становится все легче и комфортнее. У меня вырабатывается толерантность к Кенни Маккормику. Кенни начинает расспрашивать о том, как отреагировали мои родители, насколько он им понравился, все ли он вчера делал правильно и вообще, АГХ, слишком много всего. Во избежание его обрушившихся на меня словесных потоков, пытаюсь поскорее добраться до шкафчиков и свалить в кабинет. Однако такой же в моменте гиперактивный Маккормик не отстает. Он мчится за мной по пятам, забрасывая меня вопросами, которые моя уже адаптировавшаяся к ним голова решила дальше попросту не воспринимать. Казалось, что неведение было ему нестрашно — его помутненное сознание попросту нуждалось в сосуде для выпуска собственной тревожности и возбуждения. Забавно, что по такой логике Трент как будто использовал меня в тех же целях. Вижу огромную родную надпись «FREAK» на красной дверце и направляюсь к ней. Замечаю, что шкафчик справа от моего тоже преобразился. Кто-то нарисовал на нем маленькую луну белым маркером в левом верхнем уголке. Совсем крохотную, с точечными лунками, прямо у границ моей дверцы. Заглядываюсь. Как поэтично. Не то, что фоновые бормотания Кенни, уже преобразившиеся в белый шум, где тысячи звуковых частот сливаются друг с другом не в силах выцепить основное сообщение для моего слухового восприятия. Я уже астронавт. Такой типичный, крупный и сильный, приземляющийся на лунный реголит. Интересно, будет ли когда-то осуществима аренда реального лунного камня для декораций театрального выступления или высокобюджетного голливудского блокбастера. Была ли она использована Нилом Армстронгом в съемках его сомнительного приземления? Дергание в ответ на раздражитель в виде еще одного голоса, приблизившегося ко мне на неприлично короткое расстояние, вытаскивает меня из фантазий в реальность. Вижу как Маккормик, наконец, от меня отвязался, найдя напротив шкафчиков своего занудного друга Кайла. Моего любимого клиента. — Привет, — говорит он нам. Сегодня он надел белую блузку и темно-синюю жилетку поверх, прямо как в сериалах, где студентам элитных школ присуждается собственная настолько же элитная форма. У Кайла она, правда, еще и связана крючком. Впервые задумываюсь о том, что его стиль на самом деле довольно кинематографичный. Кенни подходит и обнимает друга, демонстрируя тому свою неестественно искривленную ухмылку. Все еще очень непривычно видеть того без капюшона. Кайл принюхивается и тут же закатывает глаза. — Чел, у нас неделя допускных тестов. Ты серьезно? Кенни помотал головой. — И что? Мы отмечаем! — Радостно ответил школьник. Он несколько раз лениво поморгал, замотал головой из стороны в сторону и спросил. — Кстати, ты же приходил вчера… зачем? Начинаешь свой путь кофейного гурмана? Или просто так соскучился, не можешь без меня и день провести?…        Кайл закатил глаза.        — Вообще да, я хотел посмотреть на тебя в деле. Все таки твоя первая приличная работа. Не придется унижаться за каждую копейку. Если только тебя там семья Твиков не унижает за дополнительный заработок… — Нет, ГОСПОДИ, НЕТ! — вспылил я в ответ на такое отвратительное предположение. Мы плохо понимаем их черные приколы. — Ага, отъебись, — засмеялся Кенни и ткнул в меня пальцем. — К вашему сведению он просто лапочка. Как и его предки. В отличие от уважаемой мисс Брофловски. Вся компания, включая Кайла, издала по неприличному воплю. Проигнорировав их локальный юмор, собираю учебники и направляюсь в класс, не желая дальше слушать эту второсортную комедию вокруг моего шкафчика. Однако Кайл, быстро заметив это, подбежал ко мне и сказал: — Прости, если вчера слишком много на тебя свалил. Не говори об этом никому, пожалуйста. Я лишь слабо кивнул и пошел дальше, услышав вслед «я еще вернусь отведать твой новый спэшл!». Как мило. Почти как маленькая серая Луна, соприкасающаяся с моими фриковыми границами.

///

Члены компашки Стэна присосались ко мне как слизняки к загородным палаткам несведущих туристов. Они теперь вообще не оставляют меня в покое. И самый навязчивый из них, Кенни, более-менее протрезвев, хотя бы замолк, чтобы просто носиться за мной туда-сюда. По правде говоря, я не был против исключительно такого социального взаимодействия. Наверное, они сговорились дежурить в холлах и теперь по очереди нанимаются личными телохранителями. Кенни из них всех сравнительно самый адекватный. Пусть и приставучий. И иногда какой-то слишком веселый. И, в принципе, странный. Но кто бы говорил, да?        Право — предмет, на который никто из них не ходит. А я хожу. На самом деле я взял его по наставлениям отца — он сказал, что мне нужно знать бизнес к тому моменту, как он ко мне перейдет. На этот случай у меня были, на самом деле, немного другие планы по поводу Tweek Bros. Владеть и управлять кофейней — слишком большой стресс. Когда родители перестанут ее обеспечивать, я думаю в крайнем случае разделить управление с кем-то достойным доверия или же попросту продать ее, а самому работать бариста, как и раньше. Это не самая интересная работа в моей жизни, но я хотя бы люблю кофе, как и процесс его варки. Он действует как терапия, пусть и по-большому счету я просто пялюсь в кофеварку, вдыхаю запах зерен и долго жду. Теряться во времени и ждать, засмотревшись на что-то это редкая возможность отделиться от своего СДВГ, на время свернув его в клубок, который позже распутается сам собой.        Выходя из кабинета я заметил свою стоявшую в коридоре охрану не в преданном ожидании меня, а мило общаясь с той самой персоной. Каждый раз вспоминая его безразличный взгляд при виде моего недавнего психоза думаю о том, что он с легкостью мог быть хладнокровным серийным убийцей, который попросту привык к таким истеричным сценам. Однако с Кенни он ведет себя очень даже просто и непринужденно, что вчера, что сейчас. Такая смена эмоциональной палитры изумляет. Он, наверное, мог бы стать отличным актером.        Воспользовавшись случаем, незаметно прокрадываюсь мимо них в попытках избежать очередного насильственного затаскивания своей туши за обеденный стол компании Марша. Социальных взаимодействий с людьми, если честно, мне за эти два дня хватило надолго, поэтому решаю незаметно проникнуть в свое скрытное безопасное пространство хотя бы для спокойного обеда. Сейчас мое интровертное начало требует относительного одиночества — того самого, в котором есть только ты.        Вижу чуть покрытые снегом алюминиевые скамейки из кафетерия. В Саус Парке практически всегда снег, даже в начале сентября. Мне кажется это все из-за аномалий, которые притягивает город. В детстве их было особенно много и я порой задаюсь вопросом насколько эти истории реальны или же они — плод детских коллективных галлюцинаций. Ходят слухи, что в Саус Парке государство проводит какие-то опыты над целым городом, в следствие чего он стал радиоактивным пятном Северной Америки, притягивающим всевозможное сверхъестественное дерьмо. Уверен, оно так и есть. Может поэтому моя врожденная вечная паранойя и тревожность вполне обоснованны. Делаю шаг в сторону одинокой скамейки под широким деревом и тут же возвращаюсь обратно, ощущая как грубая сила тянет меня назад. Через секунду я уже оказываюсь в крепких «объятиях» Трента Бойетта и чувствую как меня прижало между двумя шестеренками в механизме средневековых часов.        — АГХ! Пульс бешено стучит в запястьях под тяжестью его самодовольного оскала. Двое на побегушках стоят позади, незаинтересованно участвуя в происходящем акте. Взгляд мечется от одного к другому, от другого ко мне, от меня в небеса, от небес в никуда. Небеса не отвечают.        Рядом никого. Внутренний двор, как всегда, пустует. Никаких телохранителей, никакой публики. Сглатываю. Кажется, сейчас идеальное время для хладнокровного убийства средь бела дня. Господибоже я не хочу умирать. — Приве-ет. — Протянул бугай, поигравшись своими пальцами с моим шиворотом. Он бы мог запросто вытрясти из меня все дерьмо наружу: от карманной мелочи до настоящей биомассы. — АГХ, отпусти! Трент смеется и, противоположно моей просьбе, поднимает меня вверх. Круто, теперь не чувствую земли. И совсем скоро, наверное, перестану чувствовать что-либо вообще на этом свете. Начинаю судорожно трястись. — Видел, ты нашел себе подружку? — изогнул бровь, но пока не снял оскал. Его неприлично отбеленные зубы блестят. Вижу клык. Может, он вампир? У меня была серебряная ложка в контейнере с едой, стоит попробовать ее достать и начать защищаться. Всяко лучше чем беспомощно летать в воздухе как запутавшийся в деревьях воздушный шарик. И вслед моей мысли, рюкзак вместе с поясной сумкой падает на асфальт под резкий толчок моего тела вверх-вниз. Никакой ложки. Никакого даже самого маловероятного шанса на спасение. Никакого неба. Чувствую едва проступившие слёзы. Неужели это конец? И такой нелепый?        Дэмиен подбирает мой рюкзак и начинает рыться в нем. Достает кошелек, забирает оттуда пару купюр (те самые вчерашние чаевые) и Трент попросту бросает меня вниз. Коленями стукаюсь о маленькие пронзающие брюки асфальтные камешки. Остро. Я приземлился прямо на чашечки, оказываясь перед Трентом в молитвенной позе. Позорище. Зато лицо не пострадало. — Подружке привет! — бросает он и убегает. Видимо, с «подружкой» (или «подружками»?) мне передвигаться по школе и правда намного безопаснее.        Не в силах проследить смысловую цепочку, из-за которой они втроем оказались в моем ранее безлюдном безопасном и никому не известном месте, усаживаюсь на разбитых коленях посреди собственных разбросанных вещей и пытаюсь сдержать жалкий фонтан из сопливого носа. Вдох — четыре, задержка восемь, выдох восемь. 4-8-8. 4-8-8.

///

      This darkness cooled my light       We move to different sides       I poured the guilt right over my eyes       As I rose to greet the sky… Гитарные переплетения плавно проносятся по акустической панораме моего сознания. Восприятие притупляется, я в измерении бета и гамма одновременно. Слушаю музыку под влиянием магии психоделики педалек из девяностых. The Verve это мои сегодняшние проводники для подготовки к, возможно, самому трудному разговору в моей жизни. Неторопливо захожу за кулисы актового зала и проскальзываю в dramaclub.        Умиротворенная и расслабленная, как статуя Будды, Мисс Стивенсон сидит за своим рабочим местом, между кип бумаг, компьютера и суккулентов. Ни разу не видел, как она стрессует. Может, она применяет методы Маккормика для борьбы с собственным напряжением? Или же она сама втайне невероятная актриса, вынужденная играть роль спокойного наставника в школе, чтобы по приезде домой метать мусор и орать в подушку. Брр.        Выдаю себя тихим невротическим иком. Учительница радостно поднимает глаза. Ее энтузиазм бьет по моим итак убитым коленям. Хочу провалиться. — Твик! Рада видеть. Твой синяк уже почти незаметен. — С улыбкой соврала она.        Машинально провожу по лицу ладонью. Пятно, наверно, тусклее, чем вчера, но я уверен, что оно все еще привлекает кучу внимания. Я стараюсь избегать зеркальных поверхностей поэтому часто плохо понимаю как вообще выгляжу. В детстве это было из-за какого-то омерзительного ужастика, после которого я боялся собственного отражения (оно же меня убьет), позже потому что мне стало страшно именно от своего облика. Он ярко говорил о всех моих заболеваниях, ведь на моем лице читались и синяки от недосыпов, и съеденные губы, и взъерошенные волосы от вечных порывов их содрать. Я практически никогда не могу совладать своим телом так, чтобы хотя бы пару минут стоять ровно, поэтому мое отражение всегда чуть подергивается в рандомные такты, что безумно раздражает. Для актера практиковаться с зеркалом — неотъемлемая часть обучения и я всегда завидовал уверенным в себе людям, у которых была роскошь видеть себя и совершенствоваться в своем мастерстве без лишних неудобств. Хотя какая мне уже разница.        Подхожу ближе к ее столу.        — Я, кхх, я ухожу. Из кружка.        Пауза. Только наушник слабо воспроизводит убаюкивающий голос Ричарда Эшкрофта:       That's gonna make this pain       Slip away        — Твик, ты… что? Почему? — Недоумение на ее лице похоже на недоумение первогодок, которые увидели меня здесь пару дней назад. Недоумение, предсказавшее Апокалипсис. Забавно, как эти два недоумения кристаллически зеркалят друг друга, оставляя мне возможность нанести им трещину. Сглатываю.        — АРГ, да. Мне тут... нечего делать. — Кроме как давиться эпизодами самобичевания в перерывах между этюдами. — И уже давно. Извините.        Пауза. Какое-то время между нами стоит неловкая, но глубокая тишина. Мисс Стивенсон задумчиво водит губами, не решаясь ее прервать, но, к ее сожалению, мне больше ей сказать нечего. И я думаю, что по мне это видно.        — Я не в праве осуждать твое решение, — она, в итоге, прерывает тишину, — но мне здесь с тобой здорово. Ты целеустремленный и начитанный, самый умный, смышленый из группы ученик. Ты можешь не ходить на занятия, но помогать мне с постановками в свободное время. Или писать отчеты о выступлениях для учебного офиса. Помогать нам в репетициях. Ассистировать. Может, даже дополнять в массовке? — Конечно, слово «играть» она решила не употреблять. — Здесь каждый найдет что-то для себя. Тебе нужно всего лишь…        — Н-нет, — дрожащим голосом произношу я. Все вышеперечисленные варианты это классно и, может, в прошлом году мне бы стоило все это перепробовать, но не сейчас. Сейчас я здесь лишь постоянно что-то теряю. И все, что она говорит насчет моих навыков, начитанности… неосознанно жестоко. — Мне здесь не место. Извините, кх, но это так. Я бы очень хотел прижиться, н-но не могу.        Гляделки. Тоже, в своем роде, актерское упражнение, которое я тут же завалил. Я не могу смотреть в ее глаза. Мне в принципе трудно смотреть в одну точку, особенно истощающую такую печаль. Радуюсь, что выплакал всю жидкость из организма пару часов назад и теперь у меня лишь сбитое дыхание и тремор. Интересный новый метод самоконтроля, жаль неидеальный и критически нестабильный.       And I wanna know       And I wanna be       And I wanna feel Сквозь дребезжащие басы слышу скрип двери и множество последовавших за ним шагов. Маска Мисс Стивенсон с маски Пьеро сменяется на что-то более мягкое, приветственное и располагающее к себе. Она встает со своего места и наклоняется ко мне, прошептав что-то вроде «потом», указывая на знакомый подоконник в конце кабинета. Я вздыхаю, наливаю себе стакан кофе и направляюсь туда, предвкушая свое последнее прослушивание на этом кастинге. Тремор сошел, ее теплая интонация меня чуть подуспокоила. The Verve уже не поют, сейчас звучат лишь бесконечно прогрессирующие завывающие рифы на оставшиеся пару минут трека. Они хорошо сочетаются с проходящими вдоль студентами, каждый из которых меня не замечает или старательно делает вид, что не замечает. Особенно мои предыдущие «обидчики»: Айк Брофловски, Клайд Донован и Генриетта. Я узнал имена всех новеньких благодаря общим предметам и едва доходящих до меня сплетен в коридорах о поступивших девятиклассниках. Мне захотелось убедиться в их устремлениях и таланте, пусть это и не самый здоровый подход в моей ситуации. Немного неловко смотреть на ребят, пробудивших во мне Апокалипсис пару дней назад. Со стороны ничего страшного, но сосуды с костями все еще покалывают.        Звонок. Студенты отвлекаются от своих диалогов и садятся за парты. В очередной раз наблюдаю за зрительным залом в качестве вольнослушателя. Будто через пролом аж нескольких четвертых стен: зрители наблюдают за действием, я наблюдаю за зрителями. Кажется, будто бы сейчас для идеальной картины происходящего кто-то должен наблюдать за мной.        И этот кто-то появляется через минуту. Постоял в дверном проеме, подвигал зрачками, остановился на мне и теперь чересчур резко перескакивает мимо парт в моем направлении.        Кажется, такой стремительно нарастающей паники у меня еще не было.        От внезапности я мгновенно глотаю оставшееся на тот момент во рту горькое эспрессо и, поперхнувшись им, грохаюсь на разбитые колени. Забываю как дышать. Ищу руками сумку и поднимаю ее над головой с целью самозащиты. Плеер с наушниками падает и закатывается под переднюю парту.        Пульс бешено отдает в горло. И это конец? Первый раз за день меня уже чудом пронесло, так что по логике удача закончится примерно сейчас. У вселенной сегодня на меня чересчур фатальные планы.        Но Крэйг Такер лишь прошелся параллельно моей согнутой фигуре и закинул свои учебные принадлежности на подоконник. После чего наклонился и обратился ко мне:        — Помочь?        В кабинете повисла неловкая тишина. Чувствую испепеляющие нас взгляды всех моих бывших «коллег» по драмкружку и ощущаю едкий, жалостливый и недоуменный взгляд Мисс Стивенсон. А еще ощущаю такое желанное замедляющееся сердцебиение и глубоко циркулирующий кислород. Меня не убили. Кажется, меня даже не хотели убивать.        Смотрю на него. Точнее, впервые всматриваюсь. Различаю чуть смугловатую кожу и темные глаза, выдающие в нем латиноамериканские корни. Сильно впалые скулы и немного квадратный подбородок. В паре мест вижу ранки от неаккуратного бритья. Выпирающий кадык. И впившийся в меня взгляд, декларирующий полное безразличие ко всему, на что он попадает. Непробиваемый, каменный, затуманившийся нотками непонятно чего.        Даже если бы он меня сейчас убил — увидев перед смертью этот странный нечеловеческий взгляд, я бы все равно посчитал его самым приятным в этой школе. Ноль жалости, ноль сочувствия. Нолики вместо зрачков.        Гляжу на протянутую мне руку и быстро прихожу в себя, поднимаясь на ноги самостоятельно с попеременными тиками. Собираюсь с духом, тяну плеер к себе и, одарив толпу кротким кивком, возвращаюсь к своему месту. К тому самому, куда только что Такер закинул свои вещи. Думаю вернуть ему одолжение и даже при такой опасности отстоять свою территорию, пусть и в последний раз. Нельзя давать ему лишних поводов считать, что он меня смущает.        С первых парт послышался свист.        — Жесть кто пожаловал! — возбужденно вскрикнул Клайд Донован.        Переборов свое ошеломление от увиденной сцены Мисс Стивенсон потрясла головой и с улыбкой обратилась к «новенькому».        — Здравствуй, Крэйг! Рада тебя видеть с нами. Садись вперед, на подоконнике тебе будет труднее записывать конспекты.        Мисс Стивенсон кротко взглянула на меня в попытках избавиться от наглого оккупанта. Но Такер лишь задрал ноги ближе к себе и, придвинувшись к окну, достал планшет со стилусом.        — Спасибо, мне и тут нормально.        Все студенты кружка пишут конспекты ручками в тетрадях за партами. В американских школах персональные гаджеты (особенно крупные) возбраняются из-за того как сильно они «отвлекают от учебы». И если телефоны и плееры (которыми пользуются уже одни динозавры вроде меня) легко можно было спрятать в карманы и рукава одежды, то планшеты или же (прости господи) собственные ноутбуки никто в школу не носит. Или же их приносят, но не вытаскивают из шкафчика до окончания учебного дня. За длительное пользование любыми гаджетами на занятиях следовало предупреждение от учителя, а после трех таких предупреждений — наказание после уроков. С этим стало еще серьезнее после появления ии-чатов, из-за которых больше половины школы отказалось делать домашние задания самостоятельно. Но, похоже, у Такера фетиш на наказания. Он уже принес айпад, видимо, для записи конспектов, что в нашем маленьком городе не является популярной практикой. Именно поэтому все ныне зевающие рты и Мисс Стивенсон любопытно разглядывают его сутулую фигуру и вальяжные телодвижения. Сидя в противоположном углу на нашем спасательно длиннющем подоконнике я лишь сильнее вжимаюсь в стену в попытках оказаться как можно дальше от этого безумного технофила.        — Хорошо, Крэйг, на этот раз можешь сидеть здесь, но вообще у нас в классе мы больше пользуемся канцелярией. На будущее принеси пожалуйста тетрадь для наших занятий и садись за парту.        Крэйг оторвался от экрана.        — Но это устаревшая норма. Диджитал-конспекты ресурсосберегающие, в отличие от бумаги. Все прогрессивные школы как минимум это разрешают, как максимум сами предоставляют студентам технику вместо кипы ненужных книг, от которых, кстати, еще болит спина, и я не очень понимаю, в чем здесь проблема, уважаемая мисс Стивенсон. На его последнем выдохе меня перекосило. Он смотрит вперед на учительницу до боли равнодушно, что явно не ощущалось в атмосфере ставшего терпким воздуха в кабинете. Та самая неконфликтная Будда Мисс Стивенсон, которая на моей памяти ни с кем даже не спорила, подняла бровь и с усмешкой спросила: — Прошу прощения, дорогой, а из какой такой прогрессивной школы ты к нам приехал? Потому что в Колорадо установлен свод правил для нормальных школ, в котором все, что ты говоришь, возбраняется этими самыми нормами. Это не я так решила, а министерство образования, которое ежегодно обновляет постановления и высылает в учебный офис. И, представь себе, на сегодняшний день там все еще письменно установлено, что личные гаджеты запрещены в классе в любом виде. — Она откашлялась, заметив как с повышением тона к ней обратились все пары шакальих глаз школьников. Такая организованная и невозмутимая учительница мгновенно подорвала выстроенную ей за несколько лет работы стену, показав уязвимость при контакте с каким-то дерзким новеньким студентом. И это их первая коммуникация в кружке? Засранцу стоит начать собирать свои «прогрессивные» владения и забыть небрежно висящую на входной двери родную табличку «dramaclub». Уже тише, с подозрительным выражением лица Мисс Стивенсон спросила еще раз: — Так откуда ты к нам пожаловал?        Такер чуть растерялся и опустил голову вниз, бормоча что-то вроде «не важно» как звонкий голос спереди перебил его. — Мисс Стивенсон, прошу прощения за моего дорогого друга, он немного не умеет себя вести. Он прямиком из старшей киношколы в Калифорнии, у них там гаджеты вместо мозгов, это нормально. Студенты захихикали, немного разбавив обстановку. Чуть расслабившись преподавательница тоже слабо улыбнулась, сохранив недоверчивый взгляд на парне.        Старшая киношкола? Как обычная, только с приставкой кино- в начале… Такое существует? Я, в целом, давно ничего не изучал про современную Калифорнию или Голливуд; каждый раз пытаясь разобраться в американской киноиндустрии я ловлю жуткую тоску. Раньше я считал, что мой максимум — массовка в местном драмтеатре. Забавно, что даже эта крохотная мечта громко разбивается на тысячи колючих осколков, постоянно находящих путь к растерзанию моей плоти.        — Хм, это интересно. Крэйг, не поделишься своим опытом? Учебы в «прогрессивной» калифорнийской киношколе? Вообще, представься пожалуйста для остальных и расскажи почему ты заглянул к нам в dramaclub.        Или мой вероятный перевод с жаргона Мисс Стивенсон «как ты посмел сюда явиться и опозорить меня на первом занятии».        Такер приподнял голову и начал тихонько теребить пальцами по согнутым коленкам. От самоуверенного наглеца, которым он предстал передо мной за все эти дни со сцены туалетного Апокалипсиса, на момент не осталось и следа. — Эм, привет. Я Крэйг. Я… немного снимаю. — Парень почесал затылок, не поднимая взгляд с пола. — Все. Мисс Стивенсон помотала головой и недовольно фыркнула. Ситуация с айпадом и этой странной, одной из немногочисленных конфронтаций за всю ее работу здесь, ее явно подкосила. Судя по эпизоду в кабинете мистера Мэки, этот подросток систематически напрашивается на подрыв авторитетов любых вышестоящих лиц. Но сейчас Крэйг, видимо сжалившись, продолжил.        — Ну, еще я ищу актеров для моих проектов. Это что-то типа авторских короткометражек. Мне показалось, тут мне самое место. Если вам, ну, тоже норм.        Хайди, Рэд и Николь спереди начали активно шушукаться, натянув на лица слепящие полные надежды улыбки. Лексус начала игриво кусать кончик своего наманикюренного указательного пальца. Бебе, ухмыляясь, подняла бровь. Баттерс запищал «oh boy!» и начал ерзать на своем месте, метая взгляд от Крэйга к своим театральным коллегам вокруг. Съемка у подростка из калифорнийской «киношколы» в таком городке как Саус Парк скорее всего сделает тебя местной знаменитостью. Вряд ли это предвосхитит удивительную карьеру, но как минимум в окружности пары блоков тебя станут уважать, а если повезет — учебный офис подгонит тебе хорошую рекомендацию к стипендии для будущего вуза. А что касаемо самого Крэйга, видимо с этого дня о нем пойдут разговоры по всей школе; видимо, даже лестные. У парня есть все шансы на титул одного из местных популярных придурков.        Вроде Стэна. Ловлю себя на мысли, что буду искренне рад увидеть подобное противостояние.        — Отлично, спасибо что поделился, Крэйг. Нетворкингом ты можешь заняться после урока, а мы и так уже задержались, так что предлагаю начать.        Все еще прижатый к стене, боковым зрением рассматриваю этого странного парня. Он поднял ноги на подоконник и, согнувшись, начал что-то рисовать на своем айпаде положив голову на колени. Его грязные вансы на чистой поверхности не давали мне покоя, триггеря непроизвольные тики глазом. Мысленно записываю себе задачку «протереть все антисептиком».        «Зачем?» — спросил ты. Не знаю. Я же ухожу. Какая разница? Этот проклятый кружок меня никак не отпустит. Вцепился своими плющами в виде поддерживающих речей мисс Стивенсон или слишком приятного кофе в моих ладонях. Скорее, я все-таки сам еще морально не подготовился уходить. Не до конца готов принять реальность и двигаться дальше. Не до конца хочу разрезать единственную ниточку, связывающую меня с искренней радостью от искусства, чтобы перейти в мир жестокого здравого смысла.        Как же, мать его, трудно.        Допиваю кофе и достаю серую клячку. Конечно, я не художник, она мне как игрушка-антистресс (подаренный мячик уже потерялся среди снега, вывалившись из рюкзака во время ритуального унижения от компашки Трента). Начинаю активно ее мять между подушечек пальцев. Однокашники вокруг делают упражнения мышц лица, издавая странные звуки как будто мы находимся в коровнике. Ферма молодых дарований для них и скотобойня для меня. Крэйг сидит, упершись взглядом в планшет. Внезапно его режиссерские откровения наводят на меня как дикий страх (что он собирается делать? снимать компромат?), так и любопытство. Мы совсем немного пообщались на наказании, скорее полностью проигнорировали друг друга. Но каким-то образом фатум не перестает все время сводить нас вместе. Его посягательство на мое безопасное пространство — последняя капля. Любопытство берет вверх, пересиливая все мои внутренние мольбы о помощи. Он очень страшный.        — АГХ! — успел выкрикнуть я вместо чего-то, что еще сам не успел придумать. Крэйг едва вздрогнул от неожиданности, но взгляд с экрана не убрал. Как будто он уже привык к подобному (парадоксально, ведь я сам за всю жизнь еще не привык). — У меня сегодня последний день тут. Потом под-доконник может быть полностью, кх, твоим. Тут х-хорошо.        Брюнет кивнул, как будто бы вовсе не вслушиваясь во все, что я ему только что сказал. И это безразличие впервые меня совсем немного расстроило. Я никогда ни с кем не заговариваю первым и то, что сейчас происходит, дает мне лишь больше поводов не вовлекаться в какую-либо межличностную коммуникацию. Сам виноват, никто за язык не тянул. Тишина — моя стабильная зона комфорта, но что-то в Такере заставило меня из нее выйти. И с позором провалиться обратно.        Отлично поговорили — подумал я, пока через секунд тридцать он не повернулся ко мне и не продолжил беседу (серьезно?).        — Почему уходишь? Тут все настолько плохо?        Я быстро замотал головой.        — Нет, АГХ, ни в коем случае! Тут, наоборот, довольно неплохо. Это один из, кхг, самых посещаемых кружков в школе. Мисс Стивенсон умеет преподавать и отчетные выступления довольно с-славные. Просто я в них не участвую. — Почему? Он наклонил голову и посмотрел мне в глаза. Наш первый непримиримый зрительный контакт. Стало еще страшнее. Его взгляд не был агрессивным, но что-то было в нем жуткое и вызывающее. Будто бы он видит тебя насквозь, хотя сам и не очень этого хочет.        Не бойся.        — Агх, ну, кхкхкх, как видишь, у мен-ня проблемы. Со здоровьем. Из-за которых я не могу, ххх, нормально играть. Даже практиковаться.        — Какие проблемы?        … а?        — АГХ! В смысле?        — Что мешает тебе играть? — хоть его вопросы и звучат чуть резко, но на лице не читается наезд. Читается такое же стойкое безразличие, может, со слабым недоумением. Тем временем студенты начали петь. Пока обычную разминку под фортепианное арпеджио. Ма-ме-ми-мо-му. Джимми голосит громче всех, Лиза еще шепчет. Готы пытаются разбавить нелепое упражнение попеременно топчась на месте, танцуя свои готские танцы. Новенькие недоуменно присоединяются, переглядываясь и периодически тяжело вздыхая. Трудно понять, кто из них пришел по зову сердца, а кто по обязаловке. Ми-и-и-я. Прелестное время для продолжения нашей странной беседы. — Я з-… з-з-з... — как будто специально на этом звуке мое тело и глотку предательски заклинило, мгновенно демонстрируя унизительный дефект, — ЗАИКАЮСЬ! И бормочу постоянно что-то. И, АГХ, дергаюсь. У меня тики! Это же очевидно?        Крэйг пару секунд поморгал не убирая от меня взгляд. Чувствую себя как на допросе, с разницей лишь в том, что все его вопросы ко мне риторические. — А причем тут это? Вот именно, причем тут это? Нервозность переносится от голосов в голове к рукам. Мои ладони сделались мясорубкой в отношении бедной раскиданной на пол клячки. Маленькие серые кусочки резины запятнали пол, помещая нас внутрь микроскопической поп-ап инсталляции. А внутри нее перформанс, который по какой-то причине еще продолжается пока я на грани побега.        — При т-том, что я не могу играть. Не в таком состоянии.        Крэйг помотал головой и пододвинулся. Мой внутренний голос кричит: «Он не убил тебя в первый раз, но по-любому убьет во второй. Беги». Ты говоришь послушать.        — Это тебе кто сказал?        «Беги».        Казалось, что я общаюсь с пятилетним ребенком, который постоянно почемучкает. Крэйг как будто бы не понимал простейших истин и несмотря на орущие инстинкты самосохранения, я слушаюсь своего воображаемого друга, который подначивает досидеть до конца этой беседы. К тому же мне правда становится интересно, сколько унижений я еще выдержу за этот день. Осознав мое замешательство, парень продолжил. — Мне кажется, ты типичный хлюпик, который просто не желает брать контроль над собой. Каждый, кто хорошо играет, запросто может поменять себя под персонажа. Главное ведь цель и заинтересованность. Видимо, у тебя ее недостаточно. — АГХ, в смысле? — начинаю злиться. Успокойся и дослушай. — Ты ничего про меня не знаешь. Крэйг ухмыльнулся и на секунду прищурил глаза, будто мои реплики имеют еще меньше смысла, чем его. Будто у нас с ним взаимное недопонимание.        — Знаю. Я знаю все про таких как ты. Если стремления правда есть, то возможно преодолеть все, что… ну, что у тебя там. — Парень отвернулся, закусывая нижнюю губу. Сконфуженно, но без сожаления. — Тем более в актерском мастерстве. Почему ты сейчас не поешь?        Как же я жалею, что начал этот разговор. Этот чел просто омерзителен. Есть ощущение, что он бы запросто мог сказать инвалиду, чтобы тот встал и начал ходить для роли, ведь это так просто. Будто нейротипичность парадоксально убивает любую способность к здравомыслию, особенно у белых смазливых парней из Калифорнии. Отсутствие сочувствия, которое лезет от меня со всех обитателей SP High, у него начинает иметь смысл. Отворачиваюсь и начинаю оперативно собирать клячку с пола. — Я не, ккх, не могу петь. — А ты попробуй. — Мне не надо пробовать. Это унизительно. — Унизительно прятаться за отговорками и не действовать. Кажется, ты просто слабак.        Опять. Будто бы в нем запечатлена адская комбинация из нарциссического расстройства и комплекса бога. Все остальные — слабые и жалкие; пешки, недостойные ни доли внимания кроме демонстрации среднего пальца. Из чувства собственного достоинства принимаю решение не бежать. Как бы сильно я об этом потом не жалел, ты говоришь, что я поступаю верно. — Не думай, что ты такой особенный. Или что твои болячки тебя определяют. Они определяют лишь тогда, когда ты сдался и позволил им. Посмотри на Джимми, — Такер указал на молодого комика с опорными тростями по округе. Он завывал упражнения своим забавным дрожащим голосом, абсолютно его не стесняясь. Он уже знаком с Джимми? — Слышишь, сколько в нём мотивации? Она подавляет «унижение». — Он продолжил уже тише, вслушиваясь в хор старшеклассников впереди. — Унижения закаляют, а успех не существует без провалов и страданий. По такому принципу работает наш вид, не думаешь?        Пытаясь придумать, что бы ответить на его издевки, я снова поворачиваю взгляд, увидев, что Крэйг залип в экран и закусил щеку. Его ладонь все еще водит стилусом по поверхности, издавая противный скребящий звук. Я не вижу, что именно он на нем черкает, но чувствую, что делает он это из скуки. Будто наш разговор для него нудятина. — Я н-не умею петь и заикаюсь. Иди на хер.        Он даже не оглянулся.        — Какая разница. Это упражнение, а не кастинг, не какой-нибудь «икс-фактор». Начнешь больше петь — станешь уверенней. Станешь уверенней — сможешь заниматься театром. Это так просто. Возьми и спой. Или не пой и докажи, что я прав на твой счет. Что ты и не хочешь пробовать. Я ненадолго залип на резкие движения его ладони. Стилус перекатывается между длинных фаланг и задевает выпирающие костяшки, большой палец периодически дергает наконечник, будто шариковую ручку. Что бы он там ни делал, его активные руки никак не сочетались с абсолютно безэмоциональным и тусклым взглядом вглубь экрана. То, что он говорит, я как «лучший теоретик» в кружке знаю уже давно. Знаю, но никогда не применяю. При любом живом взаимодействии с человеком у меня формируется ком в горле, вызванный тревожностью и вызывающий еще большую тревожность изнутри. Я считаю себя полунемым. Говорить «много» или что-то «излишнее», если это не приступ паники, для меня сущее испытание. Я никогда не читаю вслух, почти никогда не рассказываю доклады и, конечно же, не пою. Я даже не понимаю как звучит мой тембр, что для актеров непозволительно. Все диалоги с людьми и воображаемыми друзьями у меня происходят только в голове с помощью моего полузабытого детского голоса. Более уверенного, яркого, живого. И меня ужасает мысль не то, чтобы петь прямо сейчас в классе с огромной кучей людей, но и просто поговорить наедине с самим собой.        Однако он меня вынуждает. Какая-то сила его дерзких формулировок вперемешку с абсолютным похуизмом в его лице заставляет меня хотеть его удивить. Пусть даже если я удивлю его своим грандиозным позором. Тогда он осознает, что все мои аргументы по поводу невозможности петь с такими кондициями обоснованы и замолкнет. А главное — перестанет считать меня слабаком, потому что это не так. «БЕГИ БЕГИ БЕГИ БЕГИ БЕГИ.» перебивает простое Попробуй. И я запел.

///

…это было очень и очень плохо. Я пел так тихо, что едва ли слышал себя и то, как сильно я не попадаю в ноты знаменитой «Norwegian Wood», на которую уже переключился весь класс. Мой голос хрипел и срывался на тики, дрожал и переходил в шепот, ломался и прыгал по полутонам. Зажмурившись, я не останавливался и продолжал дальше. Я чувствовал движение своего рта, дыхания и как будто бы нерв каждого отдельного зуба. Это было ужасно. Ни одна нота, вышедшая из моей глотки, не попала в хоровую гармонию под дирижерством Мисс Стивенсон.        Но даже так, даже на фоне жуткой диссоциации, сам процесс мне неожиданно пришелся по вкусу. Вспомнив слова Кайла про то, как важно открывать себя людям, я захотел попробовать открыть себя сначала себе. Сделать что-то удивительно глупое, но смелое. Послушать свой голос, присоединиться к обычной тренировке кружка, из которого прямо сейчас ухожу. Из кружка, где мне до сих пор не было места. В течение минуты в полной темноте от зажмуренных глаз мой голос незаметно приобретал громкость и уверенность. Тело само разобралось как и когда ему дышать, а его мышцы потихоньку успокоились. Я удивительным образом как-то проконтролировал себя и свои непроизвольные возгласы; они попросту исчезли на время перформанса. Я как в комиксах вознесся и ощутил состояние потока, подкрепленное изображением линий и фигур нотного стана. Он кружился вокруг моего силуэта как будто я в стадии превращения Сейлор Мун. Растворившись в музыке я стал меньше хрипеть и брать больше правильных нот. Однако испытав эйфорию от такого долгожданного контроля над собственным голосом, я не заметил как стал петь громче и акапеллой. Акапеллой? Я замолк и очень медленно приоткрыл один глаз. Музыка больше не играла, студенты больше не пели. Один я стоял с открытым ртом и глядел на изумленную мисс Стивенсон и ребят вокруг нее. Воображаемый прожектор на пустой сцене светил отвратительно ярким холодным светом в мои глаза. Я не видел тысячной аудитории, но почувствовал ее присутствие и не понимал, как именно мне реагировать. Прежние призывы бежать затерялись в тиннитусе, пока в ушах стоял предательский шум. Постояв так секунд десять я ощутил умеренно накатывающую на меня тревогу и издал тонкий писк вместо самого неуклюжего исполнительского поклона. Очнувшись от этих коллективных галлюцинаций, Мисс Стивенсон встряхнула головой и начала слабо хлопать. Через пару секунд ее «аплодисменты» подхватили другие ребята. Бебе с блестящими глазами, Баттерс с кроткими прыжками, даже Пип начал активно кивать, будто у него заклинило шею. Через полминуты весь кабинет заполнили слабые хлопки и недосвисты. А моя тревога, как ни странно, от этого лишь спала. Быть в центре внимания, ощущать направленные взгляды и улыбки, осознавать, что тебя видят… слышат... и не жалеют.        Я начал смеяться вместе со всеми, будто практика с голосовыми упражнениями еще не закончилась. Теперь мы надрывались в унисон, пусть и относительно тихо, так, как могли бы смеяться старички в доме престарелых.        — Знакомьтесь, — с улыбкой произнесла учительница. — Наш новый ученик, Твик Твик.        — Кххх… — я встряхнул головой. Мне впервые захотелось улыбнуться на этой импровизированной сцене среди театральной публики. Я скрестил слегка дрожащие ладони и надавил одной на другую в попытке обуздать свою фоновую панику, которая на данном этапе являлась ничем больше, как выученным поведением. С которым можно работать, если эйфория от данного ивента переплюнет десятилетние паттерны моего деструктивного поведения. И смотря на сияние живой театральной комнаты у меня впервые заютилась надежда на то, что это возможно.        Посмеявшись вдоволь, Мисс Стивенсон попросила всех сесть на свои места и начать читать пьесу. Я краем глаза посмотрел на Крэйга. Тот лишь едва улыбнулся и продемонстрировал большой палец. Не средний.        В момент установления зрительного контакта у меня жутко заболела голова. Что удивительно, ведь почувствовал я это, увидев как его лицо буквально осветилось непонятной мне эмоцией. Под ее воздействием он предстал мне клишированным ангелом с металлическим нимбом над головой и парой пушистых крыльев за спиной. Все наши прошлые неловкие взаимодействия за мгновение перекрылись взаимным уважением и тихой радостью. Не понимаю каким образом я стер с его лица едкое безразличие, но насколько же оно ему не шло. Насколько образ равнодушного подростка уродует его врожденный блеск. Блеск, который хочется провоцировать дальше.        Блеск, который мне так знаком. Видимо, за мной должок.

\\\

— Чел, тебе не надоело? Мы дуем каждый день.        — И именно поэтому я способен проживать этот «каждый день» от начала до конца. Не забывай.        Кенни печально улыбнулся и принялся крутить самокрутку. Сегодня была его вторая смена в Tweek Bros. и он чувствовал эйфорию естественным образом от новых впечатлений, а не от веществ. Трава была его единственной слабостью, от которой он как-то собирался отказаться, но не смог из-за лучшего друга с ложным синдромом Аспергера, который постоянно нуждался в его компании. А еще этот самый друг часто был спонсором запретного плода, пусть и не супер качественного. Прямо как сейчас — Стэн наглым образом своровал созревший новый сорт с фермы своего отца и принес в дом Маккормика на дегустацию. В данный момент родители Кенни отрабатывают на общественных работах за погром, устроенным в баре Скитера на прошлой неделе, а Карен ночует у подруги, сестры Крэйга Триши Такер. У Кенни еще есть старший брат Кевин, который год назад уехал на заработки в другой штат и с которым почти все члены семьи Маккормик не коммуницировали с тех самых пор. Сейчас в поместье Маккормиков находятся лишь двое подростков, пытающихся забыться друг с другом под воздействием запретного чуда из царства растений.        Раскурив первый косяк Стэн откинулся на кровать и начал игриво хохотать. Кенни, чуть уловив его реакцию, нахмурился. — Прикольно. — Продекларировал Марш.       Кенни улыбнулся и отвернулся крутить вторую самокрутку уже для себя. Но что-то остановило его от того, чтобы добавлять в нее оставшиеся миллиграмы зелени. Он знал, что ему необходимо завязать, чтобы окончательно не подсесть и подвести этим уже не только младшую сестренку, за которую он решился взять ответственность вместо поганых родителей, но и семью Твиков. Ему было крайне приятно работать с ними и осознавать, что его, всего такого-никакого, взяли туда без опыта и каких-либо расспросов. Конечно, ему было неловко их подводить, учитывая то, что мать Твика попросила парня подойти через пару часов на закрытие кофейни и обсудить какие-то формальные дела. А учитывая, что весь прошедший день в школе он уже провел в тумане каннабиоидного припадка, перспектива продолжить его в таком состоянии и дальше не вызывала сильного трепета. Поэтому Кенни решил закурить чистую табачную самокрутку и посмотреть, как новый сорт травы Маршей отразится на самом Марше. Он лег рядом с ним и посмотрел на его лицо, пока тело брюнета впитывало вещества и делало из него маленького и наивного ребенка, хихикающего над всем подряд. Кенни нравится смех Стэна. Он кажется очень задорным и глупым, совсем не сочетающимся с его образом школьной маскулинной суперзвезды. Он редко кому его показывал, по большей части потому что смеется Марш только под воздействием марихуаны или алкоголя (что печально). Кенни не знал как помочь своему другу кроме как быть рядом и контролировать нездоровую обстановку, которую Стэн создает вокруг себя. Как показать ему, что он не один, пусть и через не самые трезвые методы. Но не сегодня. Сегодня он учится ответственности и Маршу это знать необязательно. Кенни тоже начал мило хихикать с ним в унисон. Он даже не притворялся — такой эффект на нем возымела именно глупая реакция друга на все вокруг. Чего Кенни не мог предугадать, так это что у Марша откроются какие-то слишком игривые чакры, которые жаждали тактильности и тепла. И предполагая, что Кенни скорее всего в таком же плавающем состоянии, тот повернулся к нему и начал перебирать пальцами локоны на челке МакКормика. У него была неутолимая жажда касаний, в физическом контакте, который начинался и заканчивался на лучшем друге, одновременно самом приятном на ощупь подростке во всем Саус Парке. — Ты солнечный. Твоя волосня сверкает. Мне нравится.        — Чел, я не мылся три дня. Конечно сверкает, они же жирнющие. — Не, они сверкают, как звезды, как солнце, а это кстати звезда, не как жир. Мне нравится. Маккормик улыбнулся. Ему был приятен, но непонятен этот внезапный жест головного массажа. Он чувствовал, что их совместная энергия выходит за какие-то едва видимые границы побратимства, но Кенни ненавидел любые границы. Он бы хотел жить в мире без четких понятий, в квантовом воплощении неоднозначности. Поэтому он начал делать то же самое. Кенни снял красно-синюю шапку Стэна и начал завивать короткие локоны его обросших угольных волос. Тот, в свою очередь, выплеснул из себя невообразимое количество смеха и радости в их комнатную атмосферу. Глаза Стэна даже чуть прослезились от такой обильной реакции. На любое движение Маккормика Марш просто повторял «найcсс». И, несмотря на то, что под веществами был только один из них, блаженство происходящего ощущали они оба.