Легенда о Золотой Маске

      В ту ночь сон пришел далеко за полночь, словно делая одолжение уставшему князю, лениво окутывая и затуманивая его рассудок. Лиар и сам не заметил, как отблески лунного света и очертания спальни сменились кромешной тьмой, в которой поначалу ничего вовсе и не происходило, а затем забрезжил рассеянный свет и настал дождливый — отчего-то лвэссэр знал это — холодный день. Из распахнутого окна потянуло осточертевшей сыростью, едкой и тошнотворной, с невесть как возникшей примесью аромата садовых лилий. Иллиар поморщился во сне: в землях севера благоухающие лилии — домашний, капризный цветок, выращиваемый обычно в дворцовых оранжереях, но, несмотря на заботу садовников, успевающий за короткое лето набрать лишь половину положенного природой цвета. Однако Лиар отчего-то запомнил другое его предназначение, когда впервые увидел украшенную белыми букетами вечернюю ладью(1) знатной княгини. Теперь же удушливый цветочный запах, от которого слезились глаза и перехватывало дыхание, окружил лежащего эльфа, вытесняя воздух и обволакивая княжескую спальню. Лвэссэр сначала отчаянно крутил головой в поисках злополучных цветов, проклиная неведомого шутника, затем забрался под одеяло и закрыл лицо рукавом ночной рубашки, медленно вдыхая сквозь ткань и стараясь справиться с раздирающим горло сухим кашлем, а после выскочил из спальни и кинулся прочь, не разбирая дороги. Но желанного спасения не было нигде. Напрасно князь распахивал настежь окна и двери, звал стражу и переворачивал пустые кувшины в поисках воды дабы очистить горло от желтой пыльцы, словно пыль сыпавшейся со сводов крепости. Спасения не было. Мир вокруг задыхавшегося эльфа обратился в сплошной сад незримых, неосязаемых лилий, лишь их убийственный аромат кружил голову и увлекал беспомощную жертву во тьму.       С трудом подняв отяжелевшие веки, Иллиар с ужасом осознал, что задыхается наяву от пелены дыма. Услышав треск пламени, князь не окликнув часовых, несших еженощную вахту в паре метрах от его покоев, а бросился сам тушить разгоравшийся пожар. Как назло горела княжеская Двиниар, огонь не пощадил труды и золото Иллиара, и бесценные гобелены рассыпались на глазах потрясенного князя. Алые всполохи отражались в уцелевших самоцветах и витиеватых узорах серебряных подсвечников. но проклинаемая лвэссэром сырость внезапно оказала тому неоценимую услугу, не позволив пламени распространиться дальше по увешанным картами стенам, и Иллиар ухитрился затоптать огонь, сорвав дымящиеся лоскуты, после для верности залив обгорелые тряпки дождевой водой, натекшей в ведро из трещины в крыше. Отдышавшись и убедившись, что опасность миновала, Лиар решил, что всему виной была непогашенная им лампадка, и, махнув рукой на беспорядок, вновь отправился спать. Утром же, с горечью осматривая безвозвратно утраченную Двиниар, Иллиар обнаружил, что уцелел лишь один гобелен, посвященный Хранительнице звезд Мисмирис, остальные же, включая ужасного Отца Смерти, к великому разочарованию князя, оказались безвозвратно испорченными.       «Что, Хаарьеляа(2), ты и здесь уберегла себя одну от погибели?»— позлорадствовал Лиар, осматривая серебряно-синюю вышивку, изображавшую стройную девушку в васильковом платье и ореолом звездного света над головой. К слову, он всегда пренебрегал той почтительностью, что оказывали образу Мисмирис другие, полагая, что раз в мире испокон веков зла больше, чем блага, то и долг свой Хранительница исполняет спустя длинные рукава лазурного одеяния, по легендам сотканного из лоскута неба. Кроме того, лвэссэр до сих пор не мог смириться с тем, что один из его лучших воинов и учеников, его гордость, в одночасье переметнулся в орден «Ундьюль альв»(3), основанный во имя спасения обездоленных бедолаг, оправдывая свой побег желанием приблизиться к идеалу Всеблагой богини. На каждую просьбу одуматься и обещание удвоить или даже утроить жалованье хмурый лепрекон отвечал Лиару одной и той же глупой историей, о том, как Хранительница лично вызволила его из ледяного плена, взяв обещание сложить оружие и служить иной цели, нежели безрассудному истреблению живых созданий.       — Ну, и как выглядела твоя Хранительница? — лвэссэр с насмешкой посмотрел на заблудшего стража, пытаясь стыдом наставить того на путь истинный.       — Похожа, — тот без колебаний указал на гобелен из Двиниар. — Она... Светлейшая! Она говорила со мной, и её голос был единственным теплом в снежной буре. И я один, кто выжил после схода лавины. Больше никто. Поймите, лвэссэр, нельзя плевать в лицо благословению... Я ведь поклялся ей больше не убивать невинных...       — Врагов! — заорал разъяренный Лиар, пораженный наивностью воина, брызгая слюной, как бешеный пес. — Мы выслеживаем врагов Севера, бродяг и разбойников! Кто защитит наши дома и семьи, если все подадутся в монахи? — но слова князя остались неуслышанными.       — Теперь мне понятно, почему одним являются благие духи, а другим, — лепрекон устало отставил тяжелый меч и неловко указал на Овээ Снарра, висевший за спиной лвэссэра, — проклятые.       На том лорд и его бывший вассал и разошлись, но злость на Хранительницу, существование которой лвэссэр с того дня и по нынешний яростно отрицал, осталась. Однако, какой смысл винить в своих неудачах высшие силы? Потому Лиар, измотанный и растерявший последние способности выражать явно и яростно свое недовольство, собственноручно убрал оставшиеся следы пожара и беспорядка с глаз долой, не привлекая слуг и не обмолвившись ни с кем ни словом. Если бы еще кто-то начал намекать князю на расплату за дерзость, имея в виду, разумеется, алтарь Бога Смерти, Лиар отправил бы болтливого дурня прямиком к тому самому божеству. Но физический труд, от которого князь, казалось, совершенно отвык, неплохо прояснил мысли, и, вернув привычный вид своей обители, лвэссэр успокоился. Прогоняя прочь мысли о том, что ночной пожар явился дурным знамением, утром он направил все внимание на дела Сиэ, настоящие и явные, в отличие от снов и догадок.

***

      Порывы холодного ветра накатывали волнами, забирая тепло полуденного солнца, и встревоженный лес шумел пожелтевшей листвой. Пробуждение в Перелесье казалось сродни утру после бурного празднования Дня лета, когда еще юная Эйда из любопытства украла из родительского погреба бутыль, предназначавшуюся для важных гостей из города, и, забравшись в сарай, попробовала её горько-жгучее содержимое. Ощущая себя вновь тринадцатилетней девчонкой, лежащей в старой телеге с больной головой и сгорающей от стыда перед родительской бранью, Эйда с трудом открыла глаза, поморщившись от боли в затекших мышцах, и пошевелила пальцами, цепляясь за сухую траву. Зрение возвращалось неохотно, все кружилось, и расплывалось, и никак не хотело принимать привычный вид. Сердце билось с тянущей болью, всегда возвращавшейся после сильных волнений и от которой уже не спасала травяная настойка. Привстав, Эйда с удивлением обнаружила, что лежит на зеленом теплом одеяле под широкими ветвями ели, а вовсе не в своей кровати. Оглядевшись, она увидела, что от её маленького домика осталась лишь обгорелые черные бревна да остов печи. В тот же миг женщина вспомнила все, что случилось.       Злобного гнома поблизости не было, да и вообще никого рядом не было, потому осталось загадкой, кто же спас её из огня. Неподалеку от сгоревшего жилища лежала переломленная рукоять секиры, а на бесцветной траве виднелись бурые следы засохшей крови. Возле валялся и пустой сосуд, в котором когда-то плескался злополучный эликсир, чуть не погубивший нашедшую его женщину. Да и было бы из-за чего! Это ведь не яд, если Эйда до сих пор жива, но и не лекарство, ведь и здоровья-то, судя по всему, у неё не прибавилось. Так что же это за такое снадобье и ради чего приключилась здесь битва, стоившая женщине её единственной хижины? Тоска по уничтоженному кусочку родной жизни нахлынула горькой волной, и Эйда горько заплакала, совсем не радуясь, что осталась жива. «Никакой ты не волшебный край, Перелесье, раз не защитило меня от беды», — с горечью думала старушка, обходя пепелище, переворачивая осколки и обгорелые бревна. От хижины остался лишь небольшой подвал, но жить в нем было бы затруднительно, к тому же сгорела старая веревочная лестница, по которой туда можно было безопасно спуститься. Еще Эйда обнаружила свою трость, чудом уцелевшую при пожаре. Хоть что-то приятное! Но скромные находки мало чем могли помочь ей: ночи в этих краях холодные, долгие, а у женщины не осталось ни укрытия, ни запаса дров, ни съестных припасов. Тут хочешь, не хочешь, а придется покинуть Перелесье и поискать помощи у людей из ближайших селений. Собрав все, что возможно, в самодельный мешочек, Эйда направилась в лес и побрела по северной тропе — отчего-то ей казалось, что этот путь ведет в поселок золотоискателей. Пустую склянку Эйда тоже взяла с собой как память о случившемся, в глубине души надеясь, что сведущие люди помогут ей узнать о таинственном зелье. Пожелтевшие деревья шумели листвой, прощаясь с человеком, и старушка лишь грустно улыбнулась: «Прощай, прощай, Перелесье!». Узкая, едва заметная тропа вилась между деревьями, но ею давно никто не пользовался: покойный муж Эйды когда-то ездил в селение по делам, но Эйда, домоседка по характеру, ненавидела путешествия и редко сопровождала его. Овдовев, пожилая женщина и вовсе перестала выходить за пределы маленького лесного уголка и, если бы не пришельцы с Севера, здесь бы и завершила свой земной путь.       День выдался на редкость жарким и солнечным, но в лесу царила прохлада и идти было легко. Лелеявшая надежду обрести новый дом Эйда уверенно шагала вперед, и хитрая тропа, испытывая ее терпение, все вилась и вилась, то вверх, то вниз, испещренная корнями и острыми камнями, пока вдруг не исчезла, оставив путницу посреди крохотной полянки. Куда же ей теперь идти? Обдумав возможные пути-исходы, Эйда направилась туда, где шумел ручей, разумно полагая, что держаться проточной воды будет верным решением. Хоть от жажды не помрешь, а там, глядишь, ручей превратиться в речку, ну, а возле реки обязательно встретятся люди: рыбаки или прачки. Но ручеек как и тропинка вел и вел за собой Эйду, устремляясь сквозь густой лес, заставляя уставшую старушку взбираться на скользкие камни, пробираться сквозь заросли сухого камыша, обходить по ледяной воде огромные валуны. Судя по свежим следам на глинистом берегу, к безымянному ручью на водопой приходили лесные обитатели, и Эйда старалась идти как можно быстрее — отпечатки когтистых лап, без сомнения, принадлежали медведям. К вечеру ручеек привел путницу к поляне, за которой в пелене тумана протекала широкая и спокойная река. Эйда осторожно спустилась к воде и с удовольствием омыла гудящие, намозоленные ноги. Увы, поблизости не оказалось никакого селения, а сумерки уже сгущались и веяло холодом, поэтому старушке пришлось смириться с ночевкой под отрытым небом без возможности погреться у костра. «Может, удастся забраться на дерево? А если не выйдет, то хоть сооружу себе подстилку из веток, все теплее будет», — раздумывала Эйда, приметив неподалеку лес. Уже совсем стемнело, когда она добралась до опушки, и здесь ей улыбнулась удача: несколько поваленных ураганом сосен образовали из раскидистых ветвей подобие шалаша, внутри было сухо, тепло и даже уютно, если вообще можно назвать уютным это звериное логово. Пережив с благословения лесных духов вторую жуткую ночь, утром Эйда вновь отправилась в путь, с трудом разминая опухшие от холода суставы и надеясь отыскать съедобные растения, прежде чем силы ее иссякнут.       И на этот раз ей повезло: стоило обойти поросший еловым лесом холм, как показался дом, какие обычно строят зажиточные крестьяне в больших деревнях, с каменными серыми стенами, высокой трубой и синей черепичной крышей. Подойдя ближе, Эйда разглядела водяную мельницу, хлюпающую лопастями, и пасущихся на полянке перед крыльцом белых кроликов. Обрадованная женщина со всех ног поспешила к жилищу, желая обрести там долгожданный приют. Запыхавшись, Эйда поднялась по каменным ступенькам и, не медля, схватилась за дверной молоток, искусно отлитый в форме змеиной головы. Но сколько бы она ни барабанила в запертую дверь, никто ей не ответил. Впрочем, в том, что в доме кто-то да живет, Эйда не сомневалась — двор был заботливо прибран, заготовленные дрова сложены в аккуратную поленницу, а у забора в тени желтеющих деревьев стояли корзины с яблоками. Старушка не удержалась и, затравлено оглянувшись, стащила одно, ведь она так давно ничего не ела. Ожидая возвращения хозяев, Эйда жевала сладкое яблоко и наблюдала за беззаботно пасущимися кроликами, а потом незаметно задремала, утомленная переживаниями и долгой дорогой. Вскоре её сон стал так крепок, что даже шумное дыхание разгоряченного зверя, подбиравшегося все ближе, не потревожило женщину.       Переливающийся на солнце трехголовый волк замер в паре шагов от Эйды, выпуская пар из пасти и отряхивая металлическую шкуру от листвы и грязи. Он бежал всю ночь, сквозь лесные чащи, высокие горы и бурные реки, еще бы, ведь металл, из которого искусные мастера сделали машину в обличье зверя, не знал усталости. Отблески силы, приводившей механизмы в движение, отражались в янтарных глазах.       — Тише, — прошелестел девичий голос и чудовище, опустив белые морды, послушно отошло в сторону, уступая дорогу хозяйке.       Незнакомка сняла тяжелый шлем и осторожно склонилась над безмятежно спящей Эйдой, прислушиваясь к размеренному дыханию, сопровождавшемуся храпом и сопением: в лесной тиши старушку было слышно за целый ирм (4), что и говорить, славная находка для лесных хищников. После девушка осмотрела пустую поляну, покинутую испуганными кроликами, думая о причинах появления здесь одинокого человека, да еще и столь преклонного возраста.       — Жаль, я не могу остановить приближение твоей смерти, — незнакомка отвернулась от дома, мертвого хозяина которого она обнаружила по дороге сюда, беднягу жестоко зарубили топором, — как и взять тебя с собой. Но и оставаться здесь тебе опасно.       Внизу шумела речушка, и у крохотного причала билась о бревна привязанная лодка; потому девушка легко подняла Эйду, перенесла в лодку и оттолкнула от берега. Течение подхватило её и понесло прочь, а незнакомку умчал прочь серебряный волк. Проснувшись, Эйда изрядно перепугалась, обнаружив себя посреди быстрой реки, но лодка была крепка и устойчива, потому женщина смирилась с судьбой. Поток все нес её вниз по реке, пейзажи сменяли друг друга: пологие и крутые берега, песчаные отмели, высокие деревья и камышовые заросли. И пусть в лодке было весло, причаливать к берегу было незачем, и это печалило Эйду больше всего, ведь ей хотелось поскорее найти приют и покончить со своим унылым приключением. Устав разглядывать окрестности, она занялась лодкой и обнаружила несколько больших пустых мешков, и еще один маленький с провизией: яблоками, пирогами, сыром и медом. Еще там была фляга с водой и кисет, полный табака. Трубка обнаружилась там же, рядом с темно-зеленым плащом с капюшоном, украшенным золотой вышивкой в виде крылатой змеи.       «Видно, хозяин собирался в путь. И недалеко, ведь запасов немного», — рассудила она, пытаясь вспомнить, как она оказалась в лодке. Неужели, украла её?       Шло время, день клонился к закату. Будь у старушки карта, он увидела бы, что река течет на северо-восток, а затем впадает в длинное озеро; но впереди был каменный остров, деливший реку на два потока, один из которых через несколько сотен метров обрушивался со скалы, а другой тек дальше. Здесь удача вновь улыбнулась женщине, и лодку волей судьбы отнесло от водопада. Река привела путешественницу в холодное темное ущелье, где течение было сильнее, и лодка неслась, как щепка, остановиться было невозможно. К счастью, порогов здесь не было, а скалистые берега были ровные, без острых выступов, словно кто-то вытесал в граните коридор. Знавшая много страшных сказок, Эйда опасалась, что это дело рук злых гномов, живущих в горах Севера и Запада, и оказаться в их подземелье ей хотелось меньше всего. Лодка вплыла в тоннель и внезапно ударилась носом обо что-то твердое, да так, что едва не развалилась на куски. Путь дальше преградила железная решетка, быстрая вода развернула лодку и прибила решетке, зажав как в тисках. Сюда почти не пробивался свет, но старушка сумела рассмотреть выступы на скале, образующие ступеньки. Внутреннее чутье настойчиво подсказывало поскорей выбираться, и женщина послушала его. Решетка была скользкая, но Эйда, собрав последние силы, благополучно добралась до выступа. Прижавшись к скале, она осторожно поднялась по скользким ступеням и остановилась у крохотной, в половину своего роста, дверцы.       «Ну, вот я и попала к гномам, ох, что же теперь будет?» — с тоской подумала женщина, толкая дверь плечом.       Она не сомневалась, что нашла тайный вход в гномий город, ведь кто же еще столь малого роста мог строить ходы в скалах? Но выбора не было, и Эйда вошла внутрь. И как раз вовремя: вода резко начала прибывать, подступая к самому потолку, пока не затопила весь тоннель. Решетка поднялась, и пустая лодка с грохотом полетела вниз, на острые стальные пики ловушки от чужаков, где разбилась вдребезги. Тем временем, поднявшись по крутой лестнице, Эйда очутилась в тесном помещении, освещенном парой фонарей. Спасаясь от воды, женщина захлопнула тяжелую деревянную дверь, и эхо грохота разлетелось по пустым коридорам. «Что же, неплохо, если бы здесь жили добрые существа», — решила Эйда и, потирая ушибы, направилась вглубь коридора, где мерцали кованые светильники. Здесь было прохладно и сыро, но все же лучше, чем в лесу и посреди реки, и на душе стало легче. Внезапно в тишине раздался страшный гул, от которого дрогнули стены, и Эйда, испуганно вскрикнув, прижалась к ледяной стене. Такого жуткого звука она прежде не слышала, словно сотня раненных медведей взревела разом. Сердце бешено колотилось в груди, но как бы страшно ни было, нужно идти дальше. Женщина осторожно выглянула из-за угла и увидела заставленный деревянными ящиками коридор, единственный выход из которого охраняли стражники высокого роста в темно-зеленых плащах и серебряных шлемах. Но когда незваная гостья, решившая, что перед ней люди, окликнула их, те совсем не обрадовались её появлению.       — Лоэ! Лоэ(5)! — закричали они и вынули мечи из ножен.       Эйда не успела опомниться, как её схватили, не дав и слова сказать, связали руки и поволокли вверх по лестнице, как пойманную преступницу. Вскоре она оказалась в темном выстуженном сквозняком помещении, а за спиной противно лязгнул стальной засов. «Тюрьма!» — пронеслось в голове. Один из стражников проверил и бросил женщине её вещевой мешок, и эльфы быстро удалились, даже не сняв веревку с рук пленницы. Эйда с трудом перевела дух, она была напугана до полусмерти, руки были так туго связаны, что веревка резала тонкую кожу, а голова кружилась от жажды. Помнится, в мешке была вода, но что толку, когда до него не дотянуться. Что бы хоть как-то унять жжение во рту, она облизала влажные холодные камни. После заточенная в темницу женщина скорчилась у стены, рыдая и проклиная все свалившиеся на ее голову несчастья. В клетку прорывался сырой осенний ветер, а в глубине крепости снова что-то взревело и быстро смолкло. Голодная и обессиленная, Эйда дрожала, содрогаясь от рыданий, и уже не надеялась на чудо.

***

      Перевал Ярниэлэ. Крепость Виаальа Льэтар (Спящее Крыло).       Посеребренные снегами горные вершины Златого Севера первыми встречали поздний осенний рассвет, их острые склоны в золотом ореоле горделиво вздымались над туманами, отбрасывая глубокие тени; скованный заморозками лес у подножия хребта пребывал в сумеречной синеве, а в расщелинах у истока реки скулили и шипели продрогшие василиски. Укутанная туманом долина видела сладкие сны, когда звон серебряных колоколов на башне возвестил о наступлении нового дня. Каменные орлы на стенах расправляли крылья, но решетчатый мост по-прежнему оставался опущен — уже долгие годы здесь не привечали гостей, и никто не отправлялся в дозор, словно обращенная к Кругу Лъёдэ цитадель более не нуждалась в известиях о делах Севера. Но в остальном заведенный Хранительницей порядок соблюдался неукоснительно, и даже отсутствие Мисмирис не являлось весомым поводом пренебрегать тысячелетними устоями. Тишина крепости хранила покой Хранительницы, оберегая её траурное уединение; богиня неспешно рассматривала карту звездного неба, воссозданную из мрака и света под куполом башни, стараясь заметить каждое движение звезд. Те плыли по кругу, то соединяясь в созвездия, то распадаясь и меняя цвет. Впрочем, цель раз за разом ускользала от блуждающего взгляда, а голоса окружавших Её мир звезд, те, что еще не заглушила Пустота, говорили об одном о том же, страшном и неизбежном. В конце концов терпение Мисмирис иссякло, как некогда иссякли потоки обеспокоенных паломников к Её храму, и Она покинула башню, обессиленная и разочарованная. Светлый образ Звездной Хранительницы, умеющей по созвездиям предсказывать судьбы живущих и оберегать их от беды, среди благословенных народов давным давно превратился в легенду, в сказку, которую рассказывали детям перед сном, и это сильно сказалось на Её силах. Мисмирис слабела с каждым годом, растрачивая себя на бесплодные поиски заветного решения, что перевесило был чашу в сторону победы, нет, в сторону спасения от страшной хвори, охватившей его. Грань Бытия разрушалась, грозя объединить миры живых и мертвых и обратить их в прах.       — В созвездии Лебедя погасла звезда, — виноватый голос прозвучал за спиной Хранительницы. — Этой ночью мне плохо спалось и я наблюдала...       — Давай проверим, Мьярла, — терпеливо улыбнулась Мисмирис, внутренне готовясь признать свою ошибку перед племянницей, открывая для неё дверь в башню.       Слова девушки оказались правдой, и Хранительница с содроганием убрала с небосвода лишнюю звезду, четвёртую за последние три сотни лет. Почему она так глупо раз за разом упускает из виду гибель звезд?       — Разрушители лучше других слышат смерть, — откликнулась Мьярла, с тоской наблюдая за пустым пятном на месте света. — Может, мне тоже нужно уйти? Так будет правильно.       — Солнце взошло, — Мисмирис отвернулась от обеспокоенной девушки, боясь обидеть её излишне резкими словами.«Мой путь извечно пролегает там, где гаснут звезды».       Золотистые утренние лучи осветили облаченную в синий плащ фигуру, парящую над мраморным полом: длинные одежды колыхались, словно богиня плыла в прозрачной воде. Теплый свет лег на бледное лицо, заиграл на блестящих лентах, вплетенных в черные волосы, но Хранительница оставалась неподвижной, взглядом провожая ночь — её бы воля, и во всем мире царил бы извечный рассвет, а тьме не было места в нём. Умиротворяющая тишина Всеблагого края столь отлична от разрушительного Беззвучия Лъёдэ. И теперь тишина первая пала под натиском пришедшей с Севера волны, разбившей вдребезги нечто важное для равновесия мира.       — Вода бежит, ты слышишь? — Мьярла побежала к двери, и Хранительница обрадовалась неведомой причине отложить тяжелый разговор до лучших времен.       Громкий звук доносился из трофейного зала, запертого лично Мисмирис. Шум прорвался сквозь пелену чар, и Хранительница вслед за Мьярлой услышала мерный звон — так звучала весенняя капель, разбивающаяся о тонкий лед, так шумел тонкий ручеек летнего дождя, просочившийся сквозь прореху в крыше. Но на вершине башни не бывало ни дождей, ни весенних оттепелей, так откуда появилась вода? Спустившись, Мисмирис прислушалась: звон лишь усилился, стоило богине обратить на него внимание, превратившись в ласковую манящую мелодию. В выстуженном воздухе витал запах металла и гниения, безошибочно указывая путь. Распахнув двери трофейного зала, Стражница замерла на пороге: висевший на стене черный меч, принадлежавший некогда Отцу Смерти, ронял с лезвия темные капли, их поток паучьей сетью растекся по белому полу, окрасив его в алый цвет, словно оружие Темного бога было исполнено из замерзшей крови. Едва Мисмирис вошла, звон превратился в мерзкое жадное чавканье, с каким хищники поглощают убитую жертву. Грязные зловонные брызги осквернили светлые знамена, и испуганная Хранительница, перелетев через вязкий поток и путаясь в длинном платье, с грохотом захлопнув массивные двери. А темная кровь все продолжала струиться нескончаемой рекой, и, когда Стражница осмелилась вернуться, зал оказался полностью затоплен, и кровь уже стекала на белую лестницу, грозя посеять панику среди обитателей крепости. Лезвие же, безупречно черное и острое, осталось прежним, нисколько не утратив своей длины.       — Взгляни же, жалкая, сколько боли я впитал в себя, сколько крови испил, — клокотало оружие, насмехаясь над страхом Мисмирис, — и твою испил... Помни об этом, помни... — угрожающий шепот растворился в биении вод.       Хранительница смело подошла к мечу и осторожно прикоснулась к обжигающе ледяной гарде — никакой огонь не мог ни согреть его, ни расплавить, а теперь оружие словно убивало себя, освобождаясь из плена Хранительницы. Подбежавшая Мьярла вытерла выступившую на шраме кровь, и богиня накрыла ладонью открывшуюся рану на скуле: увечья, нанесенные черным оружием, никогда не заживут. Она знала об этом, как и о том, что Меч на стене извечно будет стремиться завершить начатое и убить однажды раненную им жертву.       — Спи... — прошептала в Мьярла, накрывая кровоточащее лезвие синим плащом, и в тишине ей послышался далекий хриплый смех.</i>

***

      Небо светлело и на востоке разгорался поздний рассвет, его робкие лучи осветили холодную тюрьму крепости. Камера, куда бросили пленницу, была одной из нескольких, располагавшихся полукругом и разделенных решетками, напротив был такой же полукруг металлических клеток. Здесь редко держали пленников, обычно сюда перед казнью доставляли смертников, о чьем благополучии больше никто не заботился. Все камеры были пусты, по крайней мере, насколько можно было разглядеть. Пожилая женщина за ночь едва не сошла с ума от боли и страха, но по-прежнему боялась заснуть. Она забилась в угол камеры, стараясь просто дожить до утра и ни о чем не думать. Под утро же бессонная ночь и пережитые страдания взяли свое, сознание заволокла пелена, и старушка задремала. Сквозь чуткий сон она услышала гул ветра, странный рев, ставший чем-то привычным, а потом приближающиеся торопливые шаги.       Эйда открыла глаза, прислушалась, попыталась встать, впрочем, безуспешно. После долгих стараний, она сумела лишь развернуться, чтобы лучше видеть происходящее. В темницу вошел кто-то, похожий на вчерашних стражников, и направился к одной из камер. Его длинные светлые волосы были собраны в хвост, открывая заостренные уши. «Не может быть, это же эльф», — пленница подвинулась в тень, стараясь оставаться незаметной. Но у вошедшего была иная цель, чем допрос смертной. Он подошел к камере и тихо позвал:       — Тьярэл...       Но никто не отозвался, даже не пошевелился.       — Ответь мне, будь так добр, — визитер быстро терял терпение, громко стуча перстнем по металлу решетки.       — Вьяркэ! (6) — в камере кто-то недовольно вздохнул и прошептал несколько слов в ответ. Темнота отступила, но когда Эйда увидела пленника, ее сердце тревожно сжалось. Это был эльф с седыми волосами, одетый в серые одежды, на которых засохли темные пятна, и такие же пятна покрывали стены его клетки. Измученный пленник открыл глаза, а пришедший эльф, больше не таясь, открыл дверь и бросился к узнику.       — Что они с тобой сделали! Потерпи, я вытащу тебя отсюда, — Лиар улыбнулся, в тусклом свете блеснул золотой клык. Он поднял Тьярела на ноги, осматривая и оценивая состояние, после прошелся по камере, нервно разминая руки. — Я не давал такого приказа! Что за олухи служат по моим началом?!       — Со мной все в порядке, но подробности сейчас ни к чему. Меня просто привели в эти казематы и заперли. А потом вдруг открылись старые раны, — Тьярел виновато мялся у решетки, поправляя испачканную одежду.       Иллиар удивленно смотрел на него, словно пытаясь осознать произошедшее. Вид сына вызывал у него тревогу: бледное, изможденное лицо, растрепанные волосы, кровь на одежде. Как такое вообще могли допустить?       — Тебе нужно отправиться в лазарет, раны нельзя оставлять без лечения, — забеспокоился он. — Дождешься магистра в своих покоях, ничего не случится.       — Говорю же тебе, все в порядке, — упрямый Тьярел заплел волосы в подобие косы и сел на каменный пол, скрестив ноги. — Я встречу магистра Вальму здесь.       — Но Вальму задерживается, ураган разрушил все мосты, приходится ехать в обход, — ответил Лиар и возмущенно покачал головой.       — Вархт здесь, в камере напротив, — Тьярел переключил внимание отца, и лвэссэр удивленно поднял брови.       — Почему он еще жив? Тьярэл, почему этот вор еще жив? — голос Лиара из спокойного становился злым.       — Он ждет суда, — оправдывался эльф. — И я тоже жду.       — Только я сомневаюсь, что суд крепости поверит, что глава артели, почтенный мастер способен украсть мифический эликсир, — Лиар уже не скрывал ярости. — Какого верьяна ты притащил его сюда, зарезал бы на месте, как паршивую собаку! Почему стража Сиэ не поднялась по тревоге?!       Смущенный потоком обвинений и упреков Тьярэл не знал, что ответить, он потупил взгляд, пытаясь придумать что-нибудь веское в свою защиту. Наконец дрожащим голосом он сказал: — Я не мог тратить время на поиск стражи, Вархт оказался слишком резв. Я извел уйму стрел, но не смог подстрелить его. Два дня длилась погоня, но ему удавалось скрываться в лесу. Я хотел вернуть эликсир, поймать вора и привести на суд, чтобы его наказали по заслугам, в назидание другим.       — Так, мой благородный и глупый сын, — лвэссэр сдерживал гнев из последних сил, — вора ты поймал, а где украденный эликсир? Где? — рявкнул он так, что у Эйды заложило уши.       — Я... не знаю, — очень тихо ответил Тьярэл, раскаиваясь в своем глупом поступке.       А Эйда, слышавшая все до последнего слова, не поверила своим ушам. Мало того, что она поняла эльфийский язык, но это открытие поразит её после, так еще узнала историю загадочного эликсира! Вот ведь как было дело: подлый гном украл его и пытался скрыться, а она задержала его, позволив эльфу догнать вора. Именно Тьярэл и спас ее из огня, рискуя своей жизнью. Эйде захотелось тотчас все рассказать эльфам, но она не решалась обратить на себя их внимание. В это время в соседнем ряду в одной из камер кто-то завозился, к решетке подковылял гном, уничтоживший дом женщины. Он был хмур и заспан, но, увидев Тьярэла, начал ругаться и трясти решетку, требуя тотчас же выпустить его. Эльф же молчал, делая вид, что ничего значимого не происходит, но Лиар вдруг поднялся и направился к гному.       — Где мой эликсир, Вархт? — прорычал он.       — Я не знаю, о чем ты говоришь, безумный князь! Выпусти меня немедленно! — пленник смерил лвэссэра оценивающим взглядом.       — Отвечай, пока я тебе кишки не выпустил, бородатая собака, — Лиар не собирался любезничать с вором.       — Принести нож? — не боясь, отвечал гном. — Но тогда твоего сынка казнят! А если отпустишь меня, так и быть, я заступлюсь за него на суде, — нагло добавил он, поправляя бороду в фальшивом раздумье.       Лиар умерил ярость, прекрасно понимая, что сейчас Вархт прав: Тьярэл обвинил его в краже эликсира из крепости Сиэ, преступлении, за которое полагается смерть. И если суд не признает вины гнома, то по законам Севера казнят горе-доносчика. И законы одинаково суровы для всех, это лвэссэр тоже хорошо знал. А Вархт, тем временем, продолжал издеваться над эльфами: — Ни одна живая душа не видела, кто вынес твою склянку из каменной цитадели, а судьи не умеют читать мысли, к тому же, магистр Вальму мой давний друг. Он не позволит, чтобы меня нагло оклеветали. Твоя власть не безгранична, лвэссэр!       — Есть свидетель! — наконец выкрикнула Эйда, которая больше не могла слушать откровенную ложь, и, найдя в себе силы встать, вышла на середину камеры.       Гном тотчас переменился в лице, когда узнал ту самую старуху из одинокой хижины и заскрежетал зубами от злости, а Лиар мрачно смотрел на пленницу, не говоря ни слова.       — Я Эйда из Перелесья, та, что пострадала от его рук, — она кивнула на Вархта. — Он сжег мой дом и чуть не убил меня. А все потому, что я случайно подобрала оброненный им эликсир.       — Не верьте ей, это ведьма! — закричал гном, но эльфы уже не слушали его.       — Отец, — прошептал обрадованный Тьярэл, — это та женщина, которую я спас из горящего дома. Она отняла эликсир у похитителя.       Удивленный Иллиар неспешно подошел к пленнице и развязал ее.       — Где же эликсир, госпожа Эйда? — спросил он, внимательно и строго глядя ей в глаза.       Тут женщина вспомнила о мешке и, достав оттуда пустую склянку, дрожащими руками подала ее лвэссэру. Лиар взял сосуд, потом обернулся к гному. Вархт, держась за голову, отошел подальше от решетки, ведь он знал, какими свойствами обладает глаза — сосуд для хранения бесценного эликсира. Те, кто когда-либо брал ее в руки, всегда будут отражаться в прозрачном стекле. Лвэссэр ясно увидел отражение гнома, отражение старухи, но отражения его сына не было, ведь Тьярэл не прикасался к глазе. Он еще раз посмотрел на глазу и удивленно поднял брови, потом посмотрел на Эйду таким взглядом, что у нее заныло сердце.       — Зачем ты выпила его? — грозно спросил князь, бледнея лицом.       — Я только хотела отомстить обидчику, — пролепетала Эйда, отступая подальше от злого лвэссэра.       Уставший слушать бесконечные оправдания Лиар только вздохнул и велев подоспевшей страже освободить женщину и отвести в нижние покои.       — Ничего не рассказывай тому бородатому, — приказал он Тьярелу, проходя мимо его камеры, — и подумай над своими словами на суде. Я должен уладить все остальное, — промолвил он напоследок.       Тьярэл почтительно поклонился отцу и помахал Эйде.       — Господин Вархт, — съязвил он, — на вашем месте я немедленно начал бы извиняться.       Но гном только насупился и ничего не хотел говорить, что же его участь была незавидна.       — Вальму — магистр цитадели Сиэ, а я – палач, подумай об этом, покуда есть время, — злобно посоветовал лвэссэр гному, прежде чем удалиться.

***

      С восходом солнца крепость Сиэ пробудилась. Эльф вывел Эйду через арку и повел вниз по каменной лестнице. Женщина от усталости едва держалась на ногах, и стражник вежливо поддерживал ее под руку, пока они не пришли в одну из внутренних комнат. «Вот вчера бы так», — улыбалась женщина, ощущая себя крайне полезной и удачливой. Усадив гостью на кровать, эльф поклонился и вышел за водой и пищей, но когда он вернулся, женщина уже уснула. Оставив еду на столе и накрыв старушку одеялом, он запер дверь и ушел по своим делам.       Тем временем у ворот царило оживление: в Сиэ прибыл магистр. Эльфы-стражи помогли ему спуститься с коня и сопроводили внутрь крепости. Прибывший шел уверенным шагом рассерженного лорда, суетливо смахивая с одежды дорожную пыль – ехать верхом не входило в его планы, он предпочитал путешествия по воде. Это был Вальму Седобород, прозванный так не только за цвет бороды, но и за мудрость почтенных лет. Иллиар по уставу встречал его у знамен Сиэ во внутреннем дворе.       — Смотрю, у тебя все идет своим чередом, — Вальму был сердит, ведь слухи о краже эликсира дошли даже до столицы Севера, взбудоражив умы придворных и княгинь. — Что натворил Тьярел, что ты посадил его под арест?       Иллиар приберег подробности этой прекрасной истории на десерт, ведь пока Эйда отчаянно искала приют, Тьярэл с пойманным вором прибыл в крепость. Но у самых ворот он натолкнулся на странного бродягу-старика, оказавшегося, к несчастью, колдуном. Волшебник, не разбираясь, встал на сторону Вархта, и если бы вовремя не подоспел Лиар, он просто убил бы младшего эльфа. Князь был в бешенстве и применил против колдуна свое самое страшное оружие — веера, состоявшие из отдельных острейших металлических перьев, управляемых магической силой лвэссэра, они были невидимы, когда хозяину это было угодно. Сорок тонких клинков пронзили незадачливого мага, и он рухнул в траву, истекая кровью. Стражники по приказу князя затащили его в крепость и бросили умирать в камере. Но сердобольный Тьярэл, втайне от отца, подобрал и вылечил его. Невероятно, но колдун, старый и дряхлый на вид, выжил и теперь шел на поправку. Однако по заведенным издревле правилам, Тьярела как нападавшего также посадили под замок, и Лиар ничего не смог с этим поделать.       Рассказав об этом Вальму, Лиар закурил трубку. Магические веера — весьма полезная вещь, с их помощью он достал забытый Эйдой вещевой мешок, и теперь дразнил Вальму дымом, да так увлекся, что не заметил, как магистр подошел ближе. На беду эльф держал руку с трубкой слишком беспечно, и гном, воспользовавшись его невнимательностью, ловко отобрал трубку и растоптал ее тяжелым башмаком. Застигнутый врасплох Лиар закатил глаза — он уже давно не эльфенок и не нуждается в избавлении от пороков.       — Твоя беспечность меня поражает! В Сокрытой крепости ничего нельзя хранить, стража дрыхнет, как совы в дуплах! Внутрь может пробраться любая старуха, куда это годится! — магистр распекал лвэссэра, пока эльф с сожалением глядел на раздавленную трубку.       Разумеется, неприятный разговор не заставил себя долго ждать, едва магистр и лвэссэр пришли в покои Вальму, тот обрушил на эльфа поток обвинений, вперемешку с ругательствами, замечаниями и сожалениями. Но Лиар упорно продолжал молчать, глядя в окно, как желтеют листья, словно намеренно игнорируя гнома. Наконец, Вальму закончил обвинительную речь и устало добавил: — Эх, Иллиар! Скажи, что мне со всем этим делать? О том, что эликсир бессмертия существует, теперь знает каждый гоблин, даже на юге что-то пронюхали. Ты создал его, вот ты и выпутывайся из этой истории.       Эльф зевнул, словно слова Вальму его нисколько не затронули и не смутили: — Про эликсир достоверно знал только Вархт, колдун не успел ничего разузнать, и теперь уже никогда не сможет. Осталась только старуха, но я запретил Тьярэлу говорить с ней о напитке, который она отняла. Почему она сумела пробраться в крепость? Разумеется, потому что выпила чертов эликсир, и магия Сиэ не решалась убить ее, как не убьет меня или моих детей. Что касается суда, у меня есть доказательства вины твоего сородича, и ему будет очень сложно оправдываться. Поэтому ты зря беспокоишься за судьбу Тьярэла, хоть он и поступил неправильно, но об этом я еще поговорю с ним. Ну, а что до дракона, я, так и быть, накормлю его. Прямо сейчас, чтобы он не мешал страже спать на посту, — Лиар усмехнулся, — еще вопросы, лвэссэр Вальму?       Тот покачал головой: — Оставь свои шутки. На твоем месте я бы убил дракона, держать его в крепости слишком опасно. Лиар, это не домашний зверек! Это — северное огнедышащее чудовище! От заточения он сойдет с ума и поджарит тебя живьем!       — Опять ты заладил! Говорю же, Пых не опасен, он даже не изрыгает огонь. Цепь прочная, двери на замке, я в крепости, ничего не случится.       Вальму вздохнул: Лиар любил дракона наравне со своими детьми, было бессмысленно просить его избавиться от него. Наглый эльф тем временем, не спросив разрешения, вытащил из походного мешка магистра несколько свитков, покрытых серым налетом.       — Это то, о чем я думаю? — он повернулся к гному, и в глазах читалось желание раскрыть загадку первым.       — Да, эльфы никак не соглашались ни показать, ни продать их. Пришлось молча одолжить.       Лиар рассмеялся. Свитки, пылившиеся в библиотеке бессчетное количество лет, никто не сумел прочесть, но их обладатели с ослиным упрямством хранили бесполезные листы пергамента, покрытого слоем пепла, как зеницу ока.       — Отвезешь их в Мирнлакор и отдашь на хранение Велеоре, может она сумеет очистить их.       Лиар посмотрел на магистра так, словно он велел ему сотворить крылатую лошадь. Велеора, конечно, могущественная королева, но не настолько, чтобы сломать блокаду темных свитков. В том, что это именно темная блокада лвэссэр убедился, едва взяв вещь в руки. Она была наложена более двух тысяч лет назад, и разбить ее по силу только ему.       — Пожалуй, этим займусь я. Госпожу не интересуют такие вещи, ей по душе холодная сталь мечей и драгоценности темных владычиц. А еще ремонт крыши в северном крыле: от того, что разбился хрустальный купол, по мнению ее величества, мир вообще должен был умереть. А тролли в чертедалеком лесу — это же самая важная вещь на свете, они грозят всем и всякому, поэтому надо бросить друзей, Совет, и, не евши, не спавши, лететь через дубы и буераки гонять по болотам троллей.       Вальму засмеялся, ведь Лиар так серьезно и возмущенно говорил об этом, что нельзя было оставаться равнодушным. Эльф, между тем, продолжал: — Можно подумать, днем раньше, днем позже — ничего с этими троллями не случиться. А день Созыва — раз в году, между прочим. И если бы я не пришел туда, то на меня ополчились бы все остальные тридцать членов Совета. Это страшнее, чем все тролли вместе взятые.       — Поэтому надо было взять троллей с собой на совет. И вы бы впервые за много лет приняли хоть какое-то решение, а то бы и вовсе помирились с ними, — Вальму подобрел, поняв, что сердиться бессмысленно, да и вредно в его-то возрасте.       — Поэтому надо было мужа из дома выставить со скандалом на весь Север, — передразнил Лиар.       Вальму снова расхохотался. Да, Велеора была знаменита на весь Златой Север не только своей красотой, но и вспыльчивым характером, причем свой нрав показывала на том, кто по законам туманных эльфов не имел права голоса — на своем муже. Так уж сложилось у этого народа, что власть северных эльфов — это власть женщин, и мужчины в лучшем случае являются советниками и лекарями. Потому лвэссэр Лиар недолюбливал северных эльфов вообще и туманных в частности, но это уже другая история.       — Ничего, она остынет и простит тебя непутевого, — примиряющее сказал Вальму.       — Мне не нужно ее прощение, — спокойно сказал эльф. — Посмотрим, что она стоит без могущественного лвэссэра в тени ее трона, тем более, что у меня есть дела серьезнее, чем выслушивание капризов.       — Две тысячи лет слушал, — начал было гном, но Лиар перебил его: — Настало тяжелое время, Вальму. В подземельях творится верьян знает что, и демоны собирают вокруг себя преданных слуг. Выжженный лес вновь начал зеленеть. Я отправил туда на разведку Верьяна, на совете он расскажет, что происходит за кругом Льёдэ. Но оставим это до поры. Завтра суд над Вархтом, тебе нужно отдохнуть с дороги, — Лиар отошел от тяжелой темы.       — Ты прав. И, — немного помолчав, Вальму добавил, — пожалуйста, будь осторожнее. Если колдун остался в живых, думаю, он захочет отомстить за свои раны. Или выяснить, что же происходит в крепости. Во всяком случае, будь начеку и не позволяй своим подчиненным лишних разговоров.       Лиар, пораженный этой новостью, не ответил. Он молча собрал свитки со стола и стоял в ожидании разрешения уйти к себе.       — Мне известно, что колдун прибыл с юга, но ни имени, ни цели не знаю. Как только он поправится, я отошлю его обратно. У меня все. Можешь идти, Лиар.       — Вальму, кто спас волшебника? — тихо спросил лвэссэр.       — Тьярэл, — быстро произнес гном. Лиар покачал головой, мол, тоже мне полутемный эльф. Ничего более не говоря, он поклонился магистру и вышел. Гном затворил за ним двери, снял походный плащ и посмотрел в окно: крепость Сиэ жила обычной жизнью, словно ничего особенного не произошло.       Внизу шумела река, окруженная холмами, но осень еще не принесла ненастья, стояли теплые ясные дни. Гном забыл о словах лвессэра, о предстоящем суде и об украденных свитках. Не то, чтобы магистр был стар, но он предпочитал лишний раз не думать о неприятностях, коих за свои века он повидал их немало. Вальму прилег отдохнуть, и ему приснился его дом в сердце горы, в окне которого приветливо горел свет. Сладкий сон прервал рев дракона в подземельях крепости. Уставший Вальму открыл глаза и спросонья помянул огнедышащую змею крепким словцом.       Тем временем обеспокоенный Лиар сновал по крепости и искал, где своевольный Тьярэл спрятал раненного мага. Ничего, он еще за это получит по полной! Эльф решил довершить начатое пока не поздно, а труп скормить дракону вместе с гоблинами, которых стражи недавно доставили в крепость. Он уже осмотрел два яруса, но ничего интересного не нашел. Выжить после атаки веерами, в которых края каждого кинжала были смазаны ядом, было невозможно. Обычно, удар одного «пера» убивал тролля, пятью-десятью Лиар расправлялся с драконами. Старик остался жив после одновременного удара сорока лезвий, какая неистовая сила вытащила его с того света? Эти вопросы тревожили и пугали эльфа, ведь яд кинжалов можно только выжечь огнем, иного противоядия не существует. Маг опасен, несомненно, если не для лвэссэра, то для тех, кто слабее. Нужно срочно избавиться от непрошеного гостя. Просмотрев еще один ярус, князь встретил конвой эльфов, ведущий еле живых гоблинов на съедение дракону.       «Тролль с ним, с колдуном, займусь им позже», — решил Лиар, следуя за ними вниз, в драконью клетку.       Пых при виде хозяина радостно взревел и захлопал крыльями, открывая зубастую пасть, Лиар подошел к нему и погладил по языку, единственной чувствительной части тела дракона. Огромная золотисто-красная тварь ластилась к хозяину, как кошка. Этого дракона лвэссэр подобрал совсем крохотным в горах и вырастил здесь, в крепости. Он не спешил расти и был весьма слаб, даже спустя много лет та и не научился извергать огонь, только черный дым, за это его и прозвали Пыхом. Впрочем, и без огня, Пых был хорошим стражем сокровищ лвэссера (малой их части, следует заметить): размером с ладью, с острыми, заботливо заточенными хозяином, когтями и клыками, непробиваемой чешуей и глазами, прекрасно видящими в темноте. Пока Лиар отвлекал дракона, стражники втащили в клетку мертвых гоблинов. Так приказал князь, чтобы не разжигать в драконе лишней злобы от убийства жертвы. Эльфы, выполнив грязную работу, поспешно уходили, они боялись дракона и не хотели находиться в опасной близости от него.       Лиар же подождал, пока Пых насытится, и подошел к нему, ласково поглаживая и шепча отвлекающее заклинание, чтобы взять драконьей крови из уголка пасти. Скрипнул дверной замок, и накормленный дракон свернулся клубком на своем золоте. Лвэссэр же проверил еще два яруса крепости, но мага там не обнаружил. Неужели в Сиэ есть недоступные ему комнаты? Впрочем, пока старик приходит в себя, Лиар мог уладить остальные дела, ведь теперь куда важнее было снять блокаду со свитков. В них лепреконский князь надеялся отыскать ключ к тайне, почти две тысячи лет ускользавшей от него.