Кукла

Катя, как и обещала, первым же рейсом улетела в Берлин. Поездка была тяжелая как физически, так и морально, она никак не облегчила душевную боль девушки, а только усилила её. Дело в том, что, как выяснилось, у Макса случился приступ, когда он собирался пойти на почту. Алла нашла письмо, которое он хотел отправить: - Я ни в чём тебя не виню, Катюш, просто хочу, чтоб ты знала. - С такими словами она передала его невестке. "Моя милая Катенька! Я перед тобой очень виноват. Мне стало тогда так горько, после просмотра записи, словно я опять потерял друга. Я обидел тебя, знаю, очень обидел и теперь так сожалею об этом. Катя, умоляю, прости меня. Ты ушла, и у меня сердце разрывается на части. Я люблю тебя больше жизни, и очень прошу, вернись ко мне. Я каждый день вспоминаю тебя: твой смех и сжатые кулачки, когда ты радуешься, складку меж бровей и выпяченную губу, когда дуешься, вспоминаю, как твои глаза становятся ярче солнца, когда ты улыбаешься мне. Сегодня вот вспомнилось, как ты сказала мне, что тебе жаль, что появились телефоны и люди больше не пишут друг другу письма, а ведь это так романтично. И вот я решил тебе написать. Я понимаю, что почта - не самый быстрый способ передачи информации, но я готов ждать твоего ответа сколько угодно. Я буду ждать тебя, Катя, сколько потребуется." Прочитав письмо, она почувствовала ком в горле и стоящие в глазах слезы. Плечи придавил тяжелый груз вины за его смерть, а голове пригвоздилась фраза: "...у меня сердце разрывается..." Разорвалось, и всё из-за неё. Эта мысль не давала ей ни спать, ни есть, ни пить. Она не давала ей жить. Хуже становилось оттого, что за несколько дней до смерти он ходил к нотариусу и завещал свою долю "Makkatarin" жене. Он сделал её своей наследницей, и теперь она была обладательницей контрольного пакета акций, фактически являясь владелицей модного гиганта Германии. "Он знал, что умирает. Ему было плохо, а я даже и не думала о нём. Как я могла так поступить с собственным мужем? Моё сердце спокойно стучало, пока близкое и родное ему разрывалось. Бесчувственное чудовище..." Катю изводила мысль о том, что Макс не смог без неё жить, а она смогла. Смогла, вот так вот просто взяла и отпустила, разлюбила, забыла. Она ощущала себя мерзкой, гадкой и совершенно пустой... там, где у каждого человека теплится душа, у неё образовалась пустота. Хотя нет, не образовалась - расширилась, Макс ведь не первый мужчина, которого она любила и похоронила. Уже трое. Почему же это происходит именно с ней? Почему её любовь действует как бомба замедленного действия: взрывается, как только заканчивается отсчет. Мужчинам нужно держаться подальше от неё - слишком велик риск. Она не помнила себя на похоронах, не видела гостей, не замечала, с кем здоровалась, не думала, как она одета и кто вообще притащил её туда. Девушка видела только бледное лицо мужа перед собой, которому больше не суждено покрыться морщинами и старческими пятнами, его закрытые небесные глаза, которые отныне никогда не ослабнут и не потеряют ясности, и лимонные волосы, которые никогда не поседеют. Он был перед ней до церемонии, во время неё и после - навечно застывший облик когда-то любимого ею мужчины, которого она собственными руками лишила самого ценного ресурса - времени. Да, Катя слышала перешептывания людей вокруг, что инфаркт может случиться с каждым в любом возрасте, тем более сердце у Макса было слабым, но всё же за ним не всегда следует смерть. Если бы только она не сбежала, если бы осталась с ним до конца бракоразводного процесса... она могла успеть вызвать врачей и худшего бы не случилось. Но в жизни, к сожалению, нет сослагательного наклонения, и Кати там не было. Так кого ещё ей винить? Часы, проведенные с родственниками, нотариусом и юристами, вернули девушку в чувство. День за днем она плакала всё меньше, в её пустом взгляде всё чаще мелькали искры, в попытках снова зажечь огонек жизни. И всё же она не могла заставить себя улыбнуться. Когда она старалась чуть приподнять уголки губ перед родителями, чтобы хоть капельку подбодрить их, она разрыдалась, не успев создать даже подобие улыбки. Странно, Катя всегда мастерски умела прятать свои эмоции, а сейчас не способна справиться с какой-то пустяковой улыбкой. Должно быть, раньше она запирала свои чувства глубоко в сердце, а там уже не спрятать. Неудивительно! Сколько не заталкивай, а через такую дыру, которая осталась после смерти мужа, что угодно обратно вырвется. Разум немного отрезвляла финансовая ситуация: "Makkatarin" теперь принадлежала Катарине Зайдель. Отныне на Кате, как балласты, висели целых две компании - это было чересчур. Сначала она пыталась уговорить Аллу и Германа переписать часть акций на них, но они ни в какую не соглашались. Герман сказал, что это последнее решение, принятое сыном, и его надо исполнить. Катя парировала тем, что начала новую жизнь и не может бросить всё ради управления компанией. В результате долгих споров было принято решение сделать исполняющим обязанности президента компании хорошего друга семьи и финансового директора "Makkatarin" Ханса Эванса. Они сошлись на мнении, что кандидатура Ханса - лучшая, и он прекрасно справится с этой должностью. Катя пробыла в Берлине добрых две недели и вот так, с горой новых проблем и переживаний, приехала обратно в Москву, где её ждали родители, Колька и... Андрей Жданов. Без Катерины в "Зималетто" было худо. Кредиторы требовали встреч лично с Пушкаревой, но пока Андрею и Роману удавалось убеждать их подождать, когда Катерина Валерьевна вернется из отпуска. Зарплата сотрудникам задерживалась: средств-то не было. Да отсутствие Кати плохо отражалось не только на компании, но и на её президенте. Андрей скучал по ней, он уже не мог работать без его верной и незаменимой помощницы. Никто не смеялся звонко над его шутками, никто не ходил "королевской походкой" по его кабинету, никто не успокаивал его, когда ему было плохо. Без Катерины все "Зималетто" стало каким-то серым и безжизненным в глазах Андрея, и он с нетерпением ждал её возвращения, хотя сам ещё не до конца понимал, что не хватает ему вовсе не секретарши. Загружаясь проблемами и тревогами на работе, Жданов предполагал, что оттуда приносит их и домой, да и вообще разносит везде, где появляется. В любой локации он чувствовал себя ровно также отвратительно как и в офисе, и никак не мог выяснить причину своего состояния. Если на работе всё было предельно ясно: Катя уехала, "Зималетто" без неё по швам трещит, а он никак не может сосредоточиться на работе, которую уже отвык делать без помощи, и раздражается всё больше и больше, - что было не так в других местах, где Катя-то прежде никогда и не появлялась, а значит, с её отъездом ничего не изменилось, оставалось загадкой. Андрей грешил на рабочие проблемы, потому что сердце его неприятно сжималось и ныло одинаково где бы то ни было, никак не завися от принадлежности Кати к месту. Ощущение было до ужаса неприятным, а как от него избавиться Жданов не понимал. - А ты знаешь, что с момента отъезда нашей дражайшей Катерины ты, друг мой, еще ни разу не пребывал в добром расположении духа? - как-то невзначай заметил Малиновский, перебирая бумаги. - Укусила она тебя что ли тогда, что ты перенял её безжизненное лицо? Когда ж успела? А я и не уследил... - Дак ты, кажется, в тот день вообще мало за какими событиями уследил, Малиновский, - спокойно парировал Жданов. - К тому же скажи мне, есть ли вообще какие-то причины пребывать в хорошем настроении? - он повернулся к другу, положил документы, чтобы наглядно, с жестикуляцией, раз уж лицо атрофировано, показать весь своей эмоциональный спектр: - Кредиторы толпами чуть ли не стоят у порога "Зималето", готовые напасть в любой момент, нужно отмахиваться от них, от сотрудников, требующих зарплату, и от счетов за выпуск новой коллекции. Ах да, и всем им мы врем о том, что дела идут хорошо, а помимо них я вру собственному отцу и невесте. Компания разваливается, Малиновский, а единственный человек, способный затормозить этот процесс, уехал с глубоким душевным потрясением и вернется не известно когда и в каком состоянии. Ты понимаешь, что еси Катя не сможет справиться с горем, мы по миру пойдем? - Да... а радоваться действительно нечему, - заключил Рома. - Но ты не переживай, Жданов. Верь в Катюшу! Она девочка сильная, со всем справится. Я вот всегда в неё верил, и знаешь что? Ни разу не ошибся, да! - А я тоже верил, - Андрей начал заметно раздражаться, - Верил, да, пока она с обрыва не сиганула! - проорал он, широким жестом показывая на окно своего кабинета. - Тише, тише... Ну не ори ты о таком на весь этаж, - предостерег друг. Жданов замолк, а затем продолжил, немного сбавив тон: - Вот после такого как-то сложно поверить в твои слова о "сильной девушке", понимаешь? - Понимаю, - подтвердил тот, - Все понимаю! Одного только не понимаю, Андрюш, ты ж если так сильно переживаешь, ну почему бы не сходить куда-нибудь развеяться? Отдохнуть, выкинуть из головы эти ужасные мысли на пару часов? Уверен, компания какой-нибудь очаровательной девушки заставит тебя совершенно забыть о "Зималетто" и Катерине. - Отстань, Малиновский, - Андрей поморщился, - компания пустоголовых девиц мне сейчас никак не поможет. - Ага, зато поможет Катюшка, чья голова умом набита до отказа. Только вот она к тебе с похорон не примчится настроение поднимать, а вместе с ним и "Зималетто", - Рома скрестил руки и исподлобья посмотрел на товарища, - Жданов, ну ты подумай, в каком состоянии вернется Катя после всего этого кошмара. Ты своей недовольной рожей её добить планируешь? Рома был прав, Андрей не мог свалить на Катю всю эту гору проблем, накопившуюся за время её отсутствия, и всё же он действительно планировал так сделать. Слова друга его немного вразумили: нужно справляться самому и с проблемами, и со своим никуда не годным настроем, иначе Пушкарёва приедет, вспомнит, какой ужас творится в компании, и тут же уедет обратно, оставив после себя только заявление на президентском столе. Не было времени хандрить.