Только небо

Как вор, как вор… Выскользнуть из тёплой постели, бесшумно натянуть вчерашнее, грязное. Не дыша открыть дверь, выставить в коридор вещи, шагнуть в полумрак. Лишь бы только не разбудить спящего Берга, лишь бы никому не попасться на глаза. Прокрасться по тёмному коридору туда, где у входной двери горит золотистый огонёк. Маленький светильник — бронзовый эльф, танцующий с колокольчиком, — стоит на столике у двери. Прощай, эльф! Тяжелая дверь открывается беззвучно, в доме Элоиза двери не скрипят. Вниз по ступенькам крыльца и по спящей улице бегом, бегом! Как вор… Впрочем, почему «как»? Разве он не вор? Разве не украл он прошлой ночью то, что никогда, ни при каких обстоятельствах не могло ему принадлежать? Украл, выпросил, вымолил полчаса счастья. Воспользовался великодушием альфы, а тот не смог ему отказать, жалкому, больному, ничтожному. Впрочем, другого он и не ждал от бывшего протеже. Разве протеже бывает бывшим? Он может быть лишь временно свободным, в поисках нового патрона. И как же невыносимо сознавать, что его поведение столь идеально вписалось в стереотип! Он утратил старого опекуна и в поиске нового в ту же ночь забрался в постель к свободному альфе. Как теперь доказать, что Берг у него второй альфа в жизни? Второй и последний. Он и не станет доказывать. Исчезнет, как вор. Ноги сами привели его к автобусной остановке. Келли обрадовался: доедет до центра и уже там пересядет на такси, сэкономит пару крон. Теперь ему придётся экономить на всём. И прежде всего на жилье. Автобус вскоре подошёл. В пустом салоне было прохладно. Келли занял место у окна. За стеклом проплывали знакомые улицы, спящие в розовом предутреннем свете. Что нашло на него вчера? Неужели это от наркотиков? Теперь дом Берга для него закрыт. Не будет праздников с Элоизом и Гаретом, не будет детей Берга. Ничего этого не будет. И, наверное, никогда и быть не могло. Он почувствовал привкус крови, понял, что прокусил губу, что слезы текут по щекам и нет сил их унять. А нужно. Ведь он едет туда, где его не ждут. Где семья, родители и брат, прочно вычеркнула его из жизни. Возвращается побитой собакой, без работы и лишь с одним чемоданом. Нельзя давать им повода для издёвок. Нельзя показать слабость. Келли быстро достал из рюкзака салфетку, вытер слёзы, бросил в рот ментоловую конфетку. Ничего, пробьётся. Его родители ничего не знают о Берге, о Сейноре. О Ронаре Тренте, его придуманной любви. Они не смогут сделать ему больно, если не знают, куда бить. А он им не скажет. Всё остальное он сможет выдержать. По крайней мере, у него есть будущее. Через два года с небольшим он получит диплом фельдшера, найдет себе работу и станет свободным. И, может быть, когда-нибудь, лет через десять, он усыновит мальчика, тоже бету. Он знает, это случается. Детей неохотно отдают в неполные семьи, но он сможет взять больного ребёнка, которого никто не хочет. Он станет ему папой, он будет любить его больше всех на свете. И это тоже будущее. За это можно и побороться. А пока нужно просто потерпеть. Его семья — несчастные и одинокие люди, они получают удовольствие от вида тех, кто ещё несчастнее. Такси удалось поймать не сразу. Адрес новостройки за кольцевой дорогой озадачил водителя, и они долго кружили по удручающе одинаковым кварталам, мимо мусорных баков, неухоженных детских площадок и захламлённых пустырей. Нужный дом оказался точной копией соседних. Келли вспомнил его с трудом, лишь по старой изломанной ели, чудом уцелевшей среди асфальта и бетона. В лифте пахло мочой. Кнопки с номерами этажей оказались старательно исковерканными. Странные люди жили в этом доме, построенном лишь четыре года назад. Келли пришлось довольно долго ждать. Он слышал трель звонка за дверью, чьи-то шаги, недовольные голоса. Наконец, дверь открыл отец в просторных трусах и с голым торсом. — Келли? — удивился он. — И что ты здесь делаешь? — И тебе доброго утра, отец, — проговорил Келли, отодвигая с пути ошеломлённого альфу. — Я тоже рад тебя видеть, ты даже не представляешь себе как. В квартире царил беспорядок. Не весёлый и бесшабашный бардак съёмных квартир и студенческих общаг, а захламлённая и унылая оскомина бедного быта, где ничего никогда не выбрасывается и никто ни о чем не заботится. Из тесной передней маленький коридор вёл к кухне и ванной, а две двери — в спальню Джена и в проходную гостиную. Из гостиной можно было попасть в спальню родителей. Из этой спальни выскочил папа в потёртой и полинявшей пижаме. Он поприветствовал Келли на свой манер: — Что это значит? — Доброе утро, папа. Я поживу с вами некоторое время, — Келли поставил свои вещи возле дивана в гостиной. Он не сомневался в размере гостеприимства родных. — Где мне положить свои вещи? — У нас всего две спальни! Как ты себе это представляешь? Келли вздохнул. Раскрыл чемодан, достал из него полотенце, пижаму, тапки, туалетные принадлежности. — Я иду в душ. Вы пока побеседуйте и придите к нужным выводам. В крохотном совмещённом санузле царил тот же безликий беспорядок. Келли брезгливо встал на сероватую эмаль душевой кабинки. Как можно было за четыре года так испоганить новую квартиру? К нужным выводам никто не пришёл. Гостиная встретила его пустотой. Он постучался в спальню родителей. — Мне нужно постельное белье. И если вы не укажете мне, куда положить вещи, я сам найду для них место. Он устал больше, чем предполагал. И оттого, наверное, враждебность родных ударила его сильнее. Но ведь он знал, знал это заранее. Однажды он рассказал историю своих отношений с родными лорду Окнарду, и тот ответил: «Они виноваты перед тобой, мальчик, и знают это. А люди не любят тех, перед кем виноваты. Ты пробуждаешь в них совесть, а совесть причиняет лишние неудобства». Он и был тем самым лишним неудобством. Точнее не скажешь. Ему выдали простынь, плоскую подушку и байковое одеяло без пододеяльника. Он напомнил себе о необходимости обзавестись собственным постельным комплектом. Сегодня же. Это похоже на общежитие. Здесь нужно иметь свою чашку, свою тарелку и ложку, своё постельное бельё. Вспомнилось покрывало в цветочек. Вспомнился Берг, длинное сильное тело альфы, растянувшееся на этом нежном покрывале. Келли достал из рюкзака телефон и увидел пропущенный звонок. От Берга. Сердце сжалось и сладко, и болезненно. Он позвонил. Может быть, чтобы попрощаться навсегда. Келли вышел на лестничную площадку и коснулся знакомого имени. От звука родного голоса защемило в груди. Но отозвался он бодро: — Здравствуй, Берг, это Келли! Вернулся в квартиру, стараясь ступать осторожно, чтобы не расплескать то светлое, удивительное, чем наполнил его разговор с Бергом. Надежду, быть может? «Подумай, что бы ты хотел делать со мной. Я не собираюсь делать вид, что вчера между нами ничего не произошло». Как это было сказано! И что это значило? Берг требовал извинений, объяснений? Келли натянул на голову ветхое одеяло. Он увидит Берга в четверг. От этого разговора будет зависеть так многое, что от волнения кружилась голова и пересыхало в горле. А что, если Берг предложит пойти к нему в протеже? Он страшно, до тошноты надеется, что этого не произойдёт. Ведь отказаться ему будет очень и очень трудно. Подумать только, ведь это значит, что он сможет вернуться на белую виллу, в комнату с покрывалом в цветочек. Он сможет снова пить чай с Элоизом, возить Берга на прогулки и каждую ночь ложиться с ним в постель. Каждую ночь любить его всем сердцем, каждым вдохом, каждой клеткой обезумевшего тела, оказывается, такого живого, даже жадного. Он будет рядом, когда с Берга снимут корсет, когда они под руку выйдут на прогулку. Как от этого отказаться? А ведь придётся. Он дал себе слово, поклялся над могилой лорда Окнарда, что никогда и ни за что не пойдёт ни к кому в протеже. Будет подыхать от голода в подворотне, а не пойдёт. «Я не собираюсь делать вид…» Да, Берг потребует объяснений. Келли остаётся только сказать ему правду, протянуть сердце на ладонях. Он постарается избежать громких фраз, просто скажет, что Берг для него — самый близкий и родной человек на свете. Что только с ним он испытывает желание и только ему может и хочет принадлежать. Постарается также объяснить, что понимает различия между ними и не требует от альфы никаких обязательств. Вот и все, что он скажет. Пускай решает альфа. Берг — великодушный и благородный человек, он не посмеётся над наивностью глупого беты. Лишь бы только не позвал в протеже… Как ни странно, ни переживания, ни ворчание родителей, ни демонстративное хлопанье дверьми не помешали Келли заснуть. Проснулся он в пустой квартире, такой чужой, каким не бывает даже номер в дешёвом отеле, снятый на одну ночь. День прошёл в хлопотах и в мыслях о предстоящем разговоре с Бергом. В огромном гипермаркете, покупая постельное белье, бытовые мелочи и самое необходимое из продуктов, придирчиво выбирая самое дешёвое и практичное, он вёл мысленный диалог, неизбежно скатываясь в романтику, достойную самых розовых омежьих романов. В его мечтах разговор с Бергом всегда заканчивался объятиями, и поцелуями, и ещё одной ночью на белой вилле. Это было неправильно и опасно. Совсем другого следовало ждать от свидания в четверг, совсем для другого удара ожесточать глупое сердце. Но всякий раз всплывало в памяти запрокинутое лицо Берга, опущенные ресницы, приоткрытые в стоне губы, и Келли улыбался, чувствуя, как заливает щеки румянец и тёплый мягкий комочек шевелится где-то под рёбрами, будто дитя, которого не может быть у него никогда. И все улыбались ему в ответ: пожилой омега-кассир, мрачный охранник у входа, подросток-альфа, придержавший ему дверь. Родители ещё не вернулись с работы, зато Джен был дома. Келли застал брата копающимся в его вещах, что было неприятно. Особенно неприятно было увидеть у него в руках зеленую шёлковую рубашку. Он носил её, когда впервые увидел Берга. В ней он отмечал праздник Негасимого Огня. — И это всё? — Джен бросил рубашку на пол. — Это всё, что ты заработал за три года у патрона? — Почему же? — спокойно отозвался Келли, аккуратно складывая разбросанные вещи. — Я заработал пятьдесят тысяч, вот на эту квартиру. И ещё сто двадцать — на образование. — Негусто, — фыркнул немного обескураженный Джен. — Некоторые протеже обеспечивают и себя, и всю семью на всю жизнь. — А некоторые омеги в твоём возрасте уже детей в школу ведут, — парировал Келли. Он все ещё улыбался. — И я бы вёл! — крикнул Джен. — Если бы не ты! И вообще, это не твоя квартира! Тебя даже в купчей нет! Папа говорил об этом сегодня! Какого хрена ты здесь делаешь? — Джен! — повысил голос и Келли. — Я очень надеюсь здесь не задержаться. Скоро, возможно послезавтра, я уйду, и ты никогда меня не увидишь. Поверь, мы оба будем только счастливы, если это случится. Но пока этого не произошло, постарайся понять сам и передай это папе: не нужно заставлять меня идти на крайние меры. В противном случае я буду вынужден нанять адвоката, чтобы раз и навсегда выяснить вопрос: на чьи деньги куплена эта квартира и кто должен быть в купчей. Пойми, глупыш, за три года в высших кругах у меня появились кое-какие связи. Я не хочу их использовать против своей же семьи, но если вы будете меня к этому вынуждать… Джен молчал, кусая губы. Если бы можно было убить взглядом, Келли уже простился бы с жизнью. Интересно, надолго ли хватит этого плебейского преклонения перед «связями в высших кругах»? — И ещё одно, Джен, — добавил Келли с улыбкой. — Никогда не трогай моих вещей. Я не хочу, чтобы от меня пахло одиноким омегой. Тогда мне и по улице не пройти. Джен выскочил из гостиной, хлопнув на прощание дверью. Келли слышал, как он рыдал у себя в спальне, и даже пожалел брата: напрасно он так сказал, напрасно задел самое больное. Никакой запах не мешает его брату спокойно ходить по улицам: отбиваться от озверевших от похоти альф ему явно не приходится. Желание извиниться пришло и исчезло. Может быть, эта жестокая выходка и вправду заставит Джена держаться подальше от его вещей, а желательно и от него самого. Силы Света, скорей бы четверг! Скорей бы уйти из этого дома, чтобы никогда уже не возвращаться. Теперь он точно знает, чего ему хочется. Теперь он даже не понимает, что заставило его сбежать с белой виллы, сбежать от Берга. Назавтра Келли проснулся затемно, успел воспользоваться душем, убрать постель, одеться и выпить растворимого кофе, когда услышал, как проснулись родители. Но он к тому времени уже стоял у двери и сумел улизнуть незамеченным, сделав вывод, что нужно вставать на пятнадцать минут раньше. А может быть, ему осталось потерпеть совсем недолго. Может быть, уже завтра вечером они вместе с Бергом приедут сюда за его вещами… В такое раннее утро автобус, следующий в центр, был уже переполнен. Дорога заняла полтора часа. Тучный альфа притирался к Келли, видимо, он все же пропах омегой. Келли провёл день в университете, удивляясь, как много можно сделать, когда не нужно водить старика на горшок, играть с ним в шахматы и заманивать за стол. Он успел посидеть в библиотеке, подготовиться к зачёту, оформить отчёты о лабораторных занятиях, вечно оставляемые на потом, успел даже сходить на лекцию, необязательную к посещению. Мысли помимо воли возвращались к профессору Касселу: как он там? Нашёл ли Сейнор сиделку? Стоит ли ему, Келли, разыскать других родственников профессора и рассказать им о проблемах Сейнора? Он пытался себя успокоить: Сейнор найдет другого на его место, должен найти. Умница профессор обезопасил себя именно на такой случай. Пройдёт несколько лет, и он тихо угаснет, умрет в своей постели, если и не любимый, то ухоженный, сытый и чистый. Не всем дана такая роскошь. На вечерних семинарах отдал Мелиссу крохотную игрушку, вполне возможно, спасшую ему жизнь. Неужели это было лишь позавчера? Столько всего случилось, столь многое переменилось в жизни Келли с того момента, когда он положил в карман чужой телефон и практически сразу позабыл о нём. После семинаров, на удивление Ройса и прочих бездельников, он согласился пойти с ними в студенческую пивную. Теперь у него было время. Чем позже он вернётся в чужую квартиру у чёрта на куличках, тем лучше. В результате целая компания провожала его на автобус, и Келли немного трусил: а кто же будет его провожать на окраине, когда в темноте он будет идти между пустырём и заброшенной стройкой?.. Здесь-то что, центр города. В автобусе достал телефон, вызвал к жизни любимое имя. Родной голос прозвучал тепло: — Ну вот, сегодня точно загулял… — Загулял, — тихо засмеялся Келли. Довольно много людей было в автобусе, и каждый как будто прислушивался к разговору. — С одногруппниками на пиво ходил. В первый раз за два года, представляешь? — Да, отстал ты от студенческой жизни. Столько ещё навёрстывать придётся. Сначала пиво, потом водка. Потом травка, плюхи, кокс… Кислота. Трудно тебе придётся. — А ты такой специалист по выживанию в студенческих условиях, я погляжу… Как только уцелел. — Сам не знаю. Но для меня это всё — пройденный этап, детка. Это тебе ещё учиться и учиться. Автобус петлял по темным улицам рабочих окраин, мимо закрытых ларьков и магазинов, мимо серых многоэтажек, гаражей и складов, а любимый голос звучал так близко, совсем рядом, будто его сероглазый альфа сидел рядом, а с ним ничего не страшно. — А я сегодня с братом поругался. Он копался в моих вещах, а я этого не люблю. Ну, я ему и сказал обидное. — Злюка. Это тот самый брат, с приданым? Нахер его, не переживай. Он несчастный человек, а ты — счастливый. Ты умный, сильный, смелый и красивый до неприличия. Конечно, его колбасит. Не сердись на него. Будь выше. — Да, ты прав. Может, стоит извиниться? — Не вздумай. Такие, как он, принимают вежливость за слабость. Келли выбрался из автобуса в темноту неожиданно холодного и позднего вечера, в утробу пустынных улиц, зажатых между громадами домов. — Поговори со мной, пожалуйста, ещё, Берг. Я сейчас иду к родителям, а уже темно и как-то неуютно. Это ведь не ваш пригород и не Принца Родрига. — А где это, солнце? — тут же подобрался Берг. — Может быть, ты подождёшь на остановке и я подъеду за тобой? — Нет, что ты, это очень далеко. Бывшая деревня, а теперь микрорайон Блакмор. Ты даже не знаешь, где это. — Почему же не знаю. Там есть гипермаркет «Неделька», у меня там знакомый омега работал. Конфеты мне таскал шоколадные. — Наверное, с тех пор ты и не любишь сладкого… Знакомый голос — как оберег в ночи. Пока звучал он так далеко, так близко, жались в подворотнях хищные тени, но выползать не смели, горели на пустыре огни, как глаза ночных хищников, но горели вдалеке, и Келли не боялся. Но только рядом с голосом. У дверей чужой квартиры, где жили родные люди, Келли распрощался. — Спокойной ночи, Берг. Спасибо, что поговорил со мной. — Ты не забыл, что мы завтра встречаемся? Ха, забыл ли он? Думал ли он о чем-нибудь другом сегодня? — Помню, в шесть, в парке Содружества, возле фонтана. — Тогда до завтра, малыш. Спокойной ночи. — Спокойной ночи, Берг. Дверь открыл недовольный заспанный Джен. — Какого хрена ты так поздно? Где ты шляешься среди ночи? — Извини, пожалуйста, Джен, — проговорил Келли и неожиданно коснулся поцелуем щеки брата. — Мне, наверное, нужны свои ключи, чтобы я никого не беспокоил. Ошеломлённый Джен промолчал. Раскладной диван с новым бельём и лёгким теплым одеялом оказался той ночью неожиданно удобным. Почти домашним. Вот и четверг. День как день. Ранний завтрак, переполненный автобус, другой, на сей раз худощавый и очень юный альфа, норовящий прижаться к его бедру. Весна, что поделаешь. Сонная тишина библиотеки, гулкий амфитеатр аудитории, лекция по болевым симптомам. Кофе в кафетерии, булочка с изюмом, чуть подсохшая, но зато совсем дешёвая, видимо, вчерашняя. Практическое занятие по внутрисуставным инъекциям, на экране — цветные фото разных суставов, очень графические. Игла тонкая и длинная. Келли отлично делает инъекции, богатая практика. И все это время, в каждом вдохе, в каждом движении — ожидание. Что бы он ни делал в тот день, о чем бы ни думал, с кем бы ни говорил, глубоко, на самом дне его мыслей и ощущений, лежало ожидание, звучало за каждым словом, придавало особый вкус пище и воде. Келли старался не смотреть на часы, но видел знаки времени повсюду: на экране телефона, на слайдах презентации, в обрывках чужих разговоров. Три часа, без четверти четыре, пять пятнадцать. Келли побежал в спортивный корпус, там принял душ и переоделся. Любимая зелёная рубашка все же немного пахла омегой. Может быть, к лучшему?.. В парке оказался за десять минут до назначенного времени. От радости и волнения кружилась голова. Сейчас он увидит Берга. Чушь, ничего он ему не скажет, ничего не станет объяснять. Просто обнимет его что есть сил. Положит голову на плечо, прижмётся к груди и ни за что не отпустит, ни за что! Сначала ему показалось, что Берг ещё не пришёл. Келли оглядел публику у фонтана и отступил в тень аллеи. Все же напрасно он пришёл раньше времени, он поставит Берга в неудобное положение… И вдруг он увидел его. Увидел большой букет желтых тюльпанов, зажатый в руке. И хрупкого белокурого омегу, положившего тонкую руку на грудь его Берга. А в следующее мгновение они шагнули друг к другу и обнялись, и горячо, и нежно. Рука с букетом легла на узкую спину омеги, прижала крепче, щека, которой он касался столько раз, легла на белокурую макушку, и пара замерла в тесном объятии, чуть покачиваясь, растворяясь друг в друге. Келли поспешно отступил. Сошел с дорожки, спрятался за дерево. Прижался спиной к жёсткой коре, бессильно сполз на землю. Спрятал лицо в ладонях. Как он мог забыть? «Я хочу познакомить тебя с человеком, очень важным в моей жизни». Вот он, белокурый омега, маленький, нежный. Может быть, не самый молодой и не самый красивый, Келли не рассмотрел его издалека. Но, несомненно, обладающий той хрупкой привлекательностью, которую ценят альфы, предпочитающие видеть в своих омегах детей. Нет, он не хочет знакомиться с этим человеком, важным в жизни Берга. Не может. Келли с трудом поднялся на ноги, побрел по влажной земле, не разбирая дороги. Где был этот милый омега, когда Берг так нуждался в нем? Когда он задыхался от паники, корчился от боли, сгорал от стыда? Впрочем, какая теперь разница? Это Берг, он понял, и простил, и вновь впустил в свою жизнь того, кто однажды его предал. Это дело Берга. А его, Келли, дело оказаться как можно дальше от этого страшного места. Он споткнулся о низкое ограждение, упал на четвереньки. Где-то близко рассмеялись. Только бы Берг не обернулся на смех, только бы не увидел его! Келли вскочил на ноги, побежал. Растоптал голубые цветы на клумбе, выскочил на аллею, гравий зашуршал под подошвами. Лишь бы скорее, только бы не обернуться! Силы Света, можно ли быть таким безумцем! Ведь его, Берга, пришлось уговаривать, пришлось просить о сексе! Как он не понял уже тогда, что он посмел себе возомнить? Как мог принять простую человеческую порядочность, благодарность и великодушие за… Что? Любовь? Влечение? «Я не собираюсь делать вид…» Прости, Берг, объяснения не будет! У тебя есть твой омега, человек, очень важный в твоей жизни. Как мог он подумать, что сумеет, найдет в себе силы нянчить их детей? Глядеть, как хрупкий белокурый омега кладёт голову ему на плечо, обнимает за шею, касается губами виска? Аллея закончилась, ушла из-под ног дорожка. Келли споткнулся, по инерции сделал несколько неверных шагов и замер, ослеплённый ярким светом, оглушённый пронзительным рёвом. И в один неправдоподобно длинный момент увидел летящую на него громаду, переливающуюся огнями, и чёрное небо с серыми облаками, стремительно падающее под ноги.