Детка Кензи

      Эндрю купил трехкомнатную квартиру неподалеку от Влтавы, прямо с видом на индустриальный пейзаж. Заработанных денег Макензи хватило даже на мебель, не самую роскошную, но вполне приемлемую для приличного интерьера.       Теперь, когда у Кензи есть собственная комната, обставленная именно так, как она хочет, она должна чувствовать себя, как подросток. Обычный восемнадцатилетний подросток, мечтающий попасть на крутую вечеринку, купить машину на заработанные деньги, побывать на концерте любимой группы и хотя бы раз сбежать из дома.       Но вместо этого всего Кензи чувствует себя на сорок. Как будто жизнь знатно её потрепала, выжав все силы и усадив в кресло-качалку перед камином.       «Восемнадцать лет — начало новой жизни», говорили они. «В восемнадцать появляются самые яркие воспоминания», говорили они.       Черта с два. Верните две тысячи второй и проблемы, связанные только с кукольным домиком.       Эндрю все никак не может нарадоваться покупке. Кензи хочется сказать ему, что деньги, на которые он купил квартиру, принадлежат ей. Но внутри все так пусто, и эмоции будто стерлись… Поэтому ей все равно, и Кензи продолжает молчать.       И за завтраком, и за обедом, и за ужином. Игнорируя все пререкания и попытки начать разговор со стороны Эндрю. Он пару раз что-то ляпнул про психолога, успел приплести и Эдварда. И от Кензи все еще ни слова.       Кстати, об Эдварде. Услышав его имя, Кензи поднимается из-за стола и бредет в свою комнату, спиной принимая отцовское «мы не договорили, юная леди». Может, что-то от обычной подростковой жизни все же присутствует.       Макензи успела купить телефон и записать туда нужные номера. Да, номер режиссера она тоже внесла в список контактов, хотя мысленно умоляла себя не делать этого. Не помогло.       Расположившись на просторной кровати с голубыми простынями, Кензи прикладывает телефон к уху и слушает гудки. Первый, второй, третий… Сначала ей кажется, что её игнорируют специально, из дружеской солидарности. Джастин наверняка говорил о случившемся с Эдвардом. И нет, Кензи звонит не поэтому.       Наверное… — Привет, рад тебя слышать, — наконец отвечает голос на том конце. — Тебя здесь не хватает. — Я просто хотела узнать, как у тебя дела.       Макензи улыбается впервые с тех пор, как покинула офис. А это порядка уже без малого неделя.       Приятно знать, что некоторые люди не меняются. Что к ним можно вернуться после всего произошедшего хаоса, и все, что они спросят: «как твои дела?». Без всяких нагрузок и ковыряний душевных ран. Вот за таких людей стоит держаться.       И Эдвард один из таких людей. Даже если его и Кензи связывал исключительно Джастин и работа, с ним по-прежнему хотелось общаться. Он стал хорошим другом для Уитфорд. И если она уже потеряла Джастина, то не хотела бы терять еще и Эда. — Или узнать, как дела у режиссера, да? — застенчиво интересуется Эдвард, и щеки Кензи заливаются краской. — Нет, я.. — Он, вроде бы, в порядке. Вот только менее сосредоточен на работе.       Сердце у Кензи пропускает удар, когда она допускает мысль, что это из-за неё. Возможно, слишком самонадеянно, но что еще могло на него повлиять, что он не может сконцентрироваться на любимой работе? — Почему? — вырывается, все-таки, у Уитфорд.       Слышится неглубокий вздох. — Потому, что он перестал со всем справляться, как только ты ушла.       Вот теперь сердце как будто остановилось насовсем. Внезапно в комнате с открытыми окнами стало душно, кислорода стало катастрофически мало.       Кензи старается мыслить рационально. Включить, наконец, свою гордость, и осознать, что то, что она сделала — правильно. Это было ради её блага, и работа эта была всего лишь для заработка. Теперь у Кензи и Эндрю есть деньги, хорошая квартира. Уитфорд-старший нашел стабильную работу.       А вот Кензи уже с неделю молчит. И все из-за гордости, появляющейся совсем не в нужные моменты. — Рейтинги «Эстрады» упали, — продолжает рассказывать Эдвард, услышав молчание. — Не так сильно, но достаточно, чтобы расстроить Бибера. Он переживает, что у нас появятся серьезные конкуренты.       Макензи хмыкает, снова получив кислород и рассудок.       Конечно, Джастин думает только о работе. И как только Макензи пришло в голову, что её уход расстроил этого циничного жадного режиссера? Единственное, что его расстроило — упавшая репутация студия. Бесчувственный придурок.       И Кензи из-за этого не могла прийти в себя? Не могла спать по ночам и сбалансированно питаться? Она прямо сейчас же обчистит холодильник, а потом будет спать целый день. Да. Вот так. И вовсе ей не обидно. — Ты так и не сказал, как твои дела, — прочистив горло, сказала Макензи. — О, у меня все хорошо. Думаю, я нравлюсь Лее.       Кензи видит через приоткрытую дверь, как её отец мельтешит по гостиной, попутно поправляя галстук и ругаясь себе под нос. Выглядит он очень напряженным, и это слегка настораживает. К тому же, куда он так собирается в пять часов вечера? — Ты правильно думаешь, — Макензи решается потом решить вопрос с отцом. — Правда? — Конечно. Она не раз говорила о тебе. Вы точно созданы друг для друга. — В таком случае, она должна согласиться на свидание со мной. — Удачи, Ромео. — Спасибо, Кензи. Увидимся.       Он кладет трубку, наверняка на радостях побежав готовиться к свиданию. Ну, хоть у кого-то личная жизнь складывается. Эдвард и Леа этого заслуживают, они хорошие люди, и немудрено, что их тянет друг к другу.       Говорят, что притягиваются противоположности. И это, отчасти, не совсем правда. Притягиваются те, у кого одна душа на двоих.       Макензи поднимается с кровати, направляясь к отцу, который стоит у окна и нервно что-то бубнит себе под нос. Он не может справиться с красным галстуком, который уже успел помяться за все то время, что Эндрю его завязывал и развязывал. — Все в порядке? — осторожно спрашивает Макензи, сложив на груди руки.       Эндрю отрывает взгляд от окна и вскидывает брови, неподдельно удивляясь. Все еще поправляя галстук, он хмыкает. — Теперь ты говоришь, — подмечает он, на что Кензи закатывает глаза. — Я скоро повешусь на этом гребанном галстуке. Ты не поможешь? — Я не умею, — девушка пожимает плечами. — Черт, придется идти без него, — мужчина стаскивает галстук и небрежно бросает на диван.       Продолжив прихорашивание у зеркала, он привлекает внимание Макензи. Она смотрит на своего отца, и в голову сразу лезут воспоминания о Джастине. Он никогда не нервничал, когда дело касалось его внешнего вида, и каким-то образом всегда выглядел безупречно. Завязывал галстуки всегда за считанные секунды, аккуратно проглаживал пиджаки. И Эндрю — точная этому противоположность.       Он заканчивает приводить себя в порядок и разворачивается к Кензи, словив её вопросительный взгляд. Игнорируя его, быстро бредет в свою комнату, и возвращается спустя пару секунд уже с тянущимся за ним шлейфом одеколона.       И все становится понятно без слов. Он собирается на свидание.       У Макензи от резкого запаха одеколона чешется нос, а спустя секунду она чихает два раза. Эндрю на оба раза говорит «будь здорова» и приглаживает волосы, стоя у зеркала. Такого сосредоточенного взгляда Кензи не видела даже тогда, когда Джастин работал.       Сколько можно уже вспоминать его? Перестань, Макензи.       Но ведь это невозможно. Как убежать от собственных мыслей? — Ужасный одеколон, — вставляет свои пять копеек Кензи, все еще почесывая кончик носа.       Эндрю безразлично жмет плечами. — Благодаря этому одеколону я получил твою маму.       У Кензи застывает сердце второй раз за пятнадцать минут. И оба раза — от упоминания людей, которые сделали ей больно.       Когда же уже перестанет болеть?       Кензи, услышав про маму, ничего не отвечает. Решив не обсуждать женщин со своим отцом, да и вообще не вмешиваясь в его личную жизнь, она желает ему хорошего вечера и проходит в свою комнату, не забыв закрыть дверь.       Еще одно клише обычной подростковой жизни — уходить в свою комнату, когда родители давят на нервы.       Как только Эндрю уходит, Макензи плавно погружается в сон, утонув в огромной подушке. Но вибрация, доносящаяся откуда-то сбоку, тут же возвращает её в реальность. Кензи, с досадой промычав, переворачивается и отвечает на входящий звонок.

***

      Джастину кажется, будто болтовня Ли длится уже целую вечность, плюс-минус двадцать минут. И все это время приходится делать вид, будто ему интересно, и будто он очень горд своей женой. Как же ему повезло в том, что он умеет делать вид заинтересованного собеседника. Если бы не порно-индустрия, возможно, он бы пошел в политику.       Народу столько, что яблоку негде упасть. И все эти люди как с конвейера — богатенькие снобы. У женщин тут сережки тяжелее собственного мозга, а мужчины ходят с такими лицами, будто на днях переспали с Анджелиной Джоли.       Лилиана устроила благотворительный прием. На деньги, заработанные коллекцией, она решила построить детям в Гватемале школу. И она бы умолчала о том, что это не только её заслуга, если бы Джастин вежливо не намекнул бы ей имена её коллег. Улыбнувшись той самой улыбкой «дома поговорим», Лилиана все же упомянула и других дизайнеров.       На удивление, она абсолютно трезва. Но даже не взирая на это, Джастин все равно не хочет её видеть. Отчего-то она сделалась ему такой противной, что он хотел поскорее завершения этого идиотского вечера. Нет, не то, чтобы он не радовался за детей, у которых будет хорошая школа, просто Бибер знает, что этот прием — сплошная показуха.       «Посмотрите на меня, я творю добро, я хороший человек, любите меня и пишите обо мне в журналах». Неужели люди совершают благие поступки не ради усовершенствования мира, а ради мимолетного признания? Какая мерзость. И после такого кто-то еще надеется, что человечество спасено…       Спустя целый час пребывания среди незнакомых людей, Джастин пьян. Он знает, что у него будет болеть голова, и он так же знает о том, что Лилиана потом догадается, что это он выпил две бутылки шампанского. Но ему все равно. Он же пьян.       Сидит на бордюре возле своего дома, потихоньку пригубливает шампанское и чувствует, как подмерзает пятая точка. А вместе с пробирающимся холодом подступают и воспоминания о восемнадцатилетней девушке, которая, напившись, не чувствует холода.       Джастин вспоминает, и даже от осознания того, что сейчас этого всего нет, он улыбается. Потому что за время, проведенное с Макензи, он улыбался и смеялся искренне. Он искренне злился и переживал. А до этого его эмоции работали как по умолчанию.       То ли шампанское просится наружу, то ли Джастину действительно душевно больно. Он вдруг винит себя во всем произошедшем, прокручивает в голове все свои слова и действия, медленно понимая, что довел девушку, которая просто хотела добиться его внимания и уважения. — Джастин, ты в своем уме?! — вопит Ломбарди за спиной режиссера, и тот оборачивается, видя, как жена на тонких шпильках бежит к нему. — Это же костюм от Гуччи!       Он смеется, взглянув на маленький значок Гуччи на рукаве. Поднимается и смотрит на Ли, у которой глаза размером с Юпитер. — Ничего страшного, — говорит он, отряхивая задницу и поворачиваясь ею к Лилиане. — Видишь, как новенький. — Хватит вести себя, как ребенок, нас ждут гости.       Персиковое пальто сползает с её обнаженных плеч, Ли бесконечно хватается за него и поправляет. Декабрьский мороз уже дает о себе знать. Ломбарди начинает трясти от температуры ниже нуля.       В отличие от Джастина, который холода практически не ощущает. — Гости ждут тебя, а я там не нужен, — заключает Бибер и обходит жену. — Куда ты пошел? Да подожди же ты!       Она догоняет его и плотнее укутывается в пальто. Накрученные блестящие локоны спадают на лицо, Лилиана быстро поправляет прическу и выжидающе смотрит на Бибера. Он уже успел её изучить, и этот взгляд означает «я требую объяснений».       Джастин усмехается, облизнув губы и проведя рукой по волосам. — А я что, не прав? — начинает он, склонив голову, — Все эти люди знают меня только как твоего мужа. А те, кто знают, чем я занимаюсь, посмеиваются надо мной. Поэтому не думаю, что я вписываюсь в твой мир. — Но тебя же всегда все устраивало, Джастин. Ты даже подружился с кем-то. — С кем-то? — Бибер пьяно смеется. — Ты даже имени их не помнишь! Тебе разве нравится такая жизнь? Во лжи? — Во лжи? Что ты имеешь в виду?       Ли чувствует, как от холода дрожат колени, а от накатывающей обиды ком встает поперек горла. Она действительно не понимает, что пошло не так, и её пугает, что Джастин ведет себя подобным образом. Конечно, можно свалить все на алкоголь, но ей не понаслышке известно о том, что пьяные люди честнее. — Я постоянно делаю вид, что мне нравится быть на таких приемах, показах или вечеринках. Ты постоянно делаешь вид, что не высмеиваешь меня и мою работу вместе с этими снобами за моей спиной. Ли, мы из разных миров, и этим мирам никогда не понять друг друга.       У неё на глазах слезы, портящие макияж. Лилиане уже все равно, даже когда мокрые дорожки появляются на её щеках и размазывают тональный крем и пудру. В Ломбарди сейчас столько обиды, злости и боли, что про холод она забывает, но по-прежнему придерживает пальто. — Но ты говорил, что полюбив меня, ты полюбил и издержки моей работы! Значит, это действительно ложь? Ты соврал, что любишь меня? — То, что я терпел это из-за тебя, как раз и было любовью. Я хотел, чтобы ты была счастлива, но со временем тебя перестала интересовать моя собственная жизнь. Все, что тебе нужно — статус и деньги. И самое печальное, что этому ты научила и меня. Я обрел физическое богатство, но утратил душевное. А тебя это даже не волнует.       Спорить с человеком, когда он прав, бывает слишком сложно. Поэтому Лилиана лишь беззвучно плачет, долго смотря на мужа в ожидании того, что он скажет, что пошутил. Что все, что он сказал — ерунда.       Но Джастин молчит, прекрасно понимая, что прав. Ему так же больно, как и Лилиане, но не от того, что они ссорятся, а от того, что он сказал все то, о чем так долго молчал.       Никакие отношения не продержатся, если поддерживать их благосостояние будет только один человек. А в случае Джастина и Лилианы все так и произошло. — Все совсем не так, — протестует Лилиана, смахнув слезы с лица. — Мне не нужны деньги. — Тогда пойди и скажи это тем людям.       Джастин сует руки в карманы и вздыхает, ожидая действий Ли. Он прекрасно знает, что она ничего не сделает, потому что он в очередной раз прав. Сказать тем людям, что деньги — не главное, то же самое, что и измена государству. У всех просто будут глаза на выкате, а Лилиана предстанет в свете изменщика.       И как Джастин уже сказал, статус ей дорог. И она ни за что им не пожертвует. Даже ради собственного мужа.       Он усмехается, покачав головой. Ему, на самом деле, ни капли не смешно. Он просто улыбается от того, что все закончилось именно так. А когда ему становится больно, он старается прикрыть это улыбкой.       Вот только не всегда это выходит.       Бибер обхватывает безымянный палец и стаскивает золотое тонкое кольцо, стоящее, примерно как четыре яхты. Он безмятежно сует ювелирное изделие во внутренний карман пиджака, наблюдая, как Лилиана смотрит на своё.       Конечно же. Ей труднее расстаться с дорогущим украшением, нежели с Джастином. — Ли, — настаивает он, увидев, что Ломбарди медлит. — Да и катись ты к черту, — выплевывает она и моментально стаскивает кольцо, кинув его на землю. — Лжец.       Не успевает он ответить, как Лилиана разворачивается на высоких шпильках и бредет к дому. С секунду Бибер переживает за свои вещи, которые она может выкинуть с окна, но потом вспоминает, что большинство из них — её подарок. Она либо не тронет их, либо заберет себе.       Главное, что не придется поднимать их с промозглого асфальта.       Сердце у Джастина стучит так громко, что его слышно в ушах. Он только сейчас чувствует декабрьский мороз, потому что щеки и нос мгновенно превращаются в лёд. Бибер спешит к собственной машине, понятия не имея, как он собирается водить в нетрезвом виде.

***

      Всё прошло без происшествий. Никаких аварий и проблем с законом. Джастину даже показалось, что за время поездки он успел протрезветь, что, отчасти, правда.       Он припарковался на противоположной стороне от нового дома Кензи. Эдвард выслал адрес, поэтому у режиссера не возникло проблем с поисками.       Джастин просто не может выйти из машины. Он бесконечно (пятнадцать минут) колеблется в выборе, обдумывая, что может сказать Кензи. Приползти к ней на коленях и просить прощения? Кричать под её окнами?       Он ведь совсем забыл, как это работает у подростков.       Но долго думать не пришлось. Решив пустить всё на самотек, Джастин выходит из машины и ставит её на сигнализацию. Он снова и снова прокручивает в голове всевозможные варианты событий, переживая, что ничего может не получиться. Но остается только проверить это.       Бибер делает пару шагов, прежде чем замереть на месте с приоткрытыми губами. Сердце пропускает удар.       Он видит Макензи, укутанную в домашнюю кофту и без какого-либо макияжа. Под глазами виднеются мешки, отчего у Джастина внутри все сжимается.       Она истощена. Морально и физически.       Но что еще хуже — она не одна. Она выходит из своего дома вместе с Карлом, который что-то говорит ей и улыбается, а она снисходительно кивает.       Это не может уложиться в режиссерской голове. Мысль о том, что он может быть заменим, не появлялась в его голове. Особенно заменим Карлом. Чертовым Валентой, который по уму ушел не дальше десятилетнего хулигана. В какой-то момент Джастин даже ругает себя за то, что нанял его на работу, особенно вместе с Кензи.       В груди саднит еще больше. Ветер развивает волосы, и светлая челка Джастина мешает ему смотреть. Может, это даже и к лучшему. Режиссер поправляет прическу, проведя рукой по волосам, и замечает, как Карл, прежде чем сесть в машину, тянется к Кензи за поцелуем.       Джастин закрывает глаза, чувствуя уже второй раз за день, как его сердце трещит по швам. И он сам в этом виноват. Он вовремя не расставил приоритеты, а сейчас удивляется тому, что так болит.       Он открывает глаза тогда, когда слышит звук уезжающей машины. Карла уже нет, только Кензи, которая, заметив Джастина, смотрит на него.       И в её глазах отразилась его собственная боль.       У них она одна на двоих. Как и душа.       По женским щекам покатились слезы. Джастин снова не может себе простить свой поступок, он буквально чувствует, как все сгорает изнутри от вида Макензи.       Неужели он все так оставил? Неужели он вовремя не заметил?       И теперь уже поздно. Место Джастина заняли. И ему больше ничего не остается, кроме как смириться.       Он снова расстроенно усмехается, качает головой и разворачивается, направляясь к машине. Прикладывает руку к груди, ощущая сильную пульсацию под ладонью. Вот оно — то, что он так давно не испытывал. Боль. И боль от того, что даже несмотря на его возраст, он все еще не знает, что такое любовь и как её использовать. — Джастин!       Он разворачивается на надломленный голос позади него. Кензи стоит в нескольких метрах, с дрожащими губами и слезами на глазах. — Что? — спрашивает он, вздохнув. — Почему ты здесь? — Кензи подходит ближе.       Её тело дрожит то ли от холода, то ли от волнения. Джастин переживает за то, как бы она снова не получила паническую атаку.       Опять же — по его вине. — Потому что я идиот.       Грустная усмешка, шаг к машине. Если бы не рука, схватившая Джастина за рукав и развернувшая его, он бы сел за руль. Но он разворачивается на Макензи.       Он подмечает, что она действительно ужасно дрожит. И эта дрожь каким-то образом передается и ему, только не так сильно. — Ты будешь идиотом, если снова отпустишь меня, — прерывисто говорит Уитфорд, всхлипнув.       Как же она чертовски права. Но... — Это уже не имеет значения, — Джастин вздыхает, пытаясь справиться с эмоциями, — ты выбрала Карла. Я видел, как вы..       Он не договаривает, потому что по какой-то причине он физически не может сказать этого слова. Прокручивает в голове сотню раз, но на язык вывести не может. Черт, да что с ним такое? Ему уже давно не пятнадцать лет, где вся его смелость?       Наверное, она ушла тогда, когда появилась Макензи Уитфорд. С её безупречным телом и очень трудным характером. — Прости, что принес тебе так много боли, — Бибер шмыгает покрасневшим носом, смотря куда-то вниз. — Но людям, почему-то, свойственно ранить тех, в кого они влюблены.

***

мое сердце надеется,

что ты придешь ко мне сегодня ночью.

скажи мне, что сожалеешь о том,

что решила уйти от меня.