Отя, тебе нравится?..

Мальчики попали в садик только в следующий вторник — разболелись капитально, до антибиотиков. С хворыми детьми сидели по очереди Даня, второй, после него, по старшинству, племянник Виктора, Костя, весьма серьезный для своих пятнадцати лет омежка, и Женя, сумевший урвать на работе от операций аж два дня. Попали-то попали. И — ни единого звонка от воспитателей, с самого утра. Встревоженный непривычной тишиной в эфире, Виктор крутился в офисе перед компьютером, как на иголках, даже мобилку проверил — может, связи нет? Была. Странно… Дотерпел мужчина лишь до обеда и, томимый разными предчувствиями, позвонил в садик сам. Ответил воспитатель Слава, бодро, весело, на вопрос, все ли в порядке, вежливо поздоровался, уверил: «абсолютно, Алешенька у нас сегодня ангел», и сбросил вызов. Ни тебе жалоб, ни слез, ни нытья. Алеша не дрался? Не обзывался? Не хамил взрослым? Не придумывал жутких сексуальных игр? Чудеса. Не верилось в подобное. Вечером продолжающий недоумевать альфа поехал забирать мальчиков из садика, внутренне приготовившись выслушать про Алешины гадкие проделки, и опять обломился — все по-прежнему было мирно. Воспитатель Слава — улыбающийся, елки-палки — вывел держащихся за руки Алешу и Сашу на крыльцо и легкими толчками в спины отправил в распахнутые объятия отца. Целуя обоих детей, Виктор отметил: на подставленных нежных мордочках нет свежих синяков и царапин, курточки в полном порядке — не, ну, грязноватые, конечно, гуляли же, но карманы и пуговицы на месте. — Отя! — Алеша прижался перемазанной подсохшей зеленой краской щечкой к щеке мужчины и замахал перед его носом листом бумаги. — Смотри! Это мы с Сашей нарисовали наш будущий брак! Мы так будем после свадьбы жить! Знающий, что способен нарисовать омежонок об отношениях полов, альфа резко напрягся — и тут же одернул себя, расслабился. Изобрази Алеша неприличное, вряд ли бы воспитатель Слава сиял сейчас новенькой монеточкой — хмурился б и поджимал сердито губы. Настроившийся морально на лучшее, Виктор, на всякий случай, скрепил душу и сердце и взглянул. На картинке два человечка — примитивные, четыре палки, огуречик — у одного темные длинные волосы распущены, значит — омега, второй — коротко, по-альфячьи, стрижен… Приготовились? Точно? …Играли на зеленом лужке, среди ярких цветов, под синим небом и празднично-желтым, кривоватым, солнцем, еще с одним человечком, поменьше, очевидно, обозначавшим ребенка, и с собакой. Собака у ребят получилась куда лучше людей. — Смотри, отя, — Алеша тыкал пальчиком в нечто на рисунке, в непонятную, коричневую загогулину, — это Саша кинул палку! И крикнул «апорт»! А наша собака за ней бежит! Она принесет палку обратно, и Саша снова ей кинет! Мы хорошо нарисовали? Тебе нравится? — А это наш сын, мы родим! — с другого бока подскакивал в нетерпении Саша, показывая, тоже пальчиком, на человечка помельче. — Он альфенок! Твой внук! Отя! Тебе нравится твой внук? Скажи? Боже. Спасибо тебе, ты есть. И ты услышал обращенные к тебе отчаянные молитвы усталого, не юного уже совсем отца. Замечательный детский рисунок, именно такой, какой должны нарисовать шестилетки — солнышко, небо, цветочки, родители, их ребенок, собака, палка для собаки… Виктор задохнулся от счастья, сгреб обоих детей и прижал к себе крепко-крепко. — Это лучший рисунок, который я видел в моей жизни, — сказал мальчикам искренне, и его голос сорвался от переизбытка эмоций. — Он очень красивый. Клянусь. Еще такие нам с Женей нарисуете? Алеша и Саша вразнобой, с готовностью, заверили — да, нарисуют, только уже дома, потому что садик закрывается на ночь. Подошедший воспитатель Слава кивал головой. Выглядел омега чрезвычайно довольным. — Мальчики показывали мне метки, — он сиял. — Рановато, конечно, в шесть-то лет, но… Наверно, вы правы, что им разрешили. Алеша… Его не узнать. Совершенно другой ребенок, уверенный в себе, спокойный. Будто подменили. Алеша снизу хитро сощурил на воспитателя веки. — Меня не подменяли, — возразил тоненьким голосочком-колокольчиком. — Я просто остепенился. А то меня Саша передумает замуж брать. Я же его люблю и обязан быть достоин. Ура меткам, любви и великой для омег силе понятия «замуж». — Отя! — снова Алеша, еще музыкальнее, точно, нимба и крылышек не хватает, натуральнейший ангелочек. — А вы с Женей будете жениться? Я хочу. А то непорядочно ведь получается — выебать-то выебал… Нимбы? Крылья? Где?! Большущий кусок мыла, омежонку рот изнутри мыть! Срочно! — Алеша! — взвыли на три голоса, хором, Саша, Виктор и воспитатель Слава, укоряюще. — Выебать — это плохое слово! Мы тебе сто раз объясняли! Ты забыл? Алеша смутился и торопливо прихлопнул свои произнесшие запрещенную «бяку» губы ладошкой. Малыш густо покраснел, на его ресницах искрами заблестели в свете фонаря выступившие слезы — вот-вот разревется от раскаяния. — Простите, — прошептал он. — Я нечаянно… Больше не буду, обещаю… Пора была уносить, пока истерика не началась — поздно уже, устал за длинный детсадовский день. Виктор подхватил омежонка на руки и прижал к себе. — Алеш, ты в тихий час спал? — спросил мужчина, чтобы перевести разговор на другую тему. Омежонок отрицательно помотал головенкой и быстро вытер успевшую скатиться слезку рукавом. — Не спааал, — протянул, неспешно водя пальчиком по отиному лбу, там, где намечались вертикальные возрастные морщинки. — Я лежааал… И дууумал зарааанеее… Что мы с Сашей нарисуууем… Чтоообы тебеее понрааавилооось… И придууумааал… — Ты замечательно придумал, молодец, — Виктор перехватил сынишку поудобнее и подал вторую, свободную руку переминающемуся рядом с ножки на ножку Саше. — Поехали домой, ребята, — предложил. — Нас Женя ждет, он пирог с яблоками испек. И они поехали домой, к Жене и пирогу. По дороге заскочили в супермаркет, купили молока, хлеба и десяток бананов, Женя заказал. Уже у самого дома Виктор, повинуясь внезапному импульсу, остановил машину у небольшого цветочного магазинчика, оставил мальчиков подождать в салоне и вошел внутрь. Здесь мужчина выбрал большой, пышный букет полураспустившихся темно-красных, крупных роз, быстро расплатился и вернулся к детям. Цветы привели Сашу и Алешу в бурный восторг, каждого по-своему. — Какие красивые! — охнул омежонок, всплескивая ручонками. — Они пахнут тобой, Леша! — воскликнул затрепетавший ноздрями альфенок. — Отя! А зачем ты их купил? — это уже вместе, с загоревшимися любопытством глазенками. Виктор аккуратно, чтобы не измять, положил букет на соседнее сиденье и вздохнул, неуверенный в том, что затеял и подозревающий грядущий отказ. — Для Жени, конечно. — Ответил альфач неохотно. — Попытаюсь сделать ему предложение руки и сердца. Правда, без кольца. Но ведь кольцо, если он согласится, можно купить и завтра, верно? Дети не знали. У них не было опыта предложений рук и сердец. — Отя, — Алеша заинтересованно, слегка испуганно затрепетал ресничками через спинку сиденья. — А зачем тебе предлагаться Жене по частям? Предложись лучше целиком. Я бы от частей отказался даже с кольцом! — А рука правая или левая? — упруго подскочил рядом с ним на увесистой, откормленной попенке все еще жадно нюхающий розы, более практичный Саша. — И как сердце предлагать, оно же в груди? Ты себя разрежешь, что ли, ножом? Ой, папочка, не надо! Я крови боюсь... Хохочущий Виктор вставил ключи в замок зажигания, провернул, заводя мотор, и продолжал хохотать, выруливая на дорогу. Воистину, говорят дети. Страх и неуверенность покинули мужчину, ни капли не осталось. Если Женя не согласится сегодня, согласится через неделю или после следующей течки. Примет Виктора, рано или поздно и, разумеется, не частями, а целиком, без напрасных кровопролитий. Никуда омега не денется. Обречен.