Отя, тебе нравится?..

Магазинчик возле дома оказался закрыт, на его двери висел большой замок и на веревочке болталась табличка из фанеры, на которой было криво и небрежно, от руки, написано синим маркером: «Выходной, меня все достало. Хозяин». Не страшно, цветы можно купить непосредственно на кладбище, пускай и с наценкой… Первым навестили Жениного омежонка. Пока Женя, вздыхая, руками счищал с простой, без фотографии, лишь с выбитой надписью, надгробной плиты, под которой лежал его ребенок, снег, Виктор помог Алеше и Саше снять с поминального букета нежно-розовых хризантем целлофановую, шуршастую обертку и достал из рюкзака пакетики с конфетами и рисом. — Это затем, чтобы душа маленького прилетела, с птичками, и покушала, когда мы уйдем, — объяснил ежащимся на ветру мальчикам, зачерпнув горсточку риса. — А конфетки мы положим вот сюда, прямо на камень… Он выдал детям, каждому, немного зернышек, рассыпать, и по три конфеты. — Можете по одной съесть, — разрешил. После, все вместе, установили цветы в пластиковую бутылку с отрезанным горлышком и немножко постояли молча. Женя не плакал, но глаза у него были влажные. — Оставьте меня с НИМ наедине на несколько минут, — попросил омега, старательно пряча от Виктора и сыновей побледневшее лицо. — Пожалуйста. Пожелание омеги уважили. Женя простоял, мысленно разговаривая с душой покойного, недолго, мальчики не успели соскучиться и замерзнуть. Он вышел к ждущей на дорожке семье через калиточку окружающей могилку оградки, промокая рукавом ресницы, и выговорил сдавленным голосом: — Теперь к Вале. Здесь памятника не было — ведь со дня похорон Алешиного папы минуло меньше месяца. Только крашеный голубой, масляной краской, крест с привинченным к нему фото светло улыбающегося в объектив, совсем юного, каштанововолосого омеги, под снимком — табличка: фамилия, инициалы, даты рождения и смерти через черточку. Свежий земляной холмик и положенные у основания креста венки выбелил снег. Пусто, ни оградки, ни скамеечки. И, выделяющимся на снегу ярким пятном, две живые, пурпурные розы в стеклянной банке, не успевшие схватиться по лепесткам морозцем, принесенные явно сегодня. Николай приезжал с утра пораньше. Больше некому — не Валины же предатели-родители озаботились. Виктор заметил и еще кое-что, заставившее его сердце забиться сильнее — обвернутую вокруг банки неширокую, кожаную, черную полосу с блестящими металлическими заклепками. Ошейник саба, почетный знак статуса «при». Что ж, каждый признается умершим в чувствах, как умеет. Полюби Валя Ника, а не Виктора, наверняка, обрадовался бы при жизни этому подарку, и носил украшение с гордостью. Не Виктору судить об отношениях, которых он, убей Бог, не понимал. Алеша подал развздыхавшемуся, мучимому сожалениями о прошлом отцу приготовленный для папы букет из восьми крупных, белых роз. Пока альфа освобождал цветы из упаковки, омежонок прижал губы к его уху и прошептал: — Это хорошо, что папу закопали глубоко и надежно. Теперь никакие ебучие ангелы его не заберут, даже в течку. Он будет только наш, твой и мой. Будем семья. Виктор поперхнулся слюной и закашлялся. Ругать малыша сейчас за произнесенное им матерное слово мужчина не мог — совесть не позволяла. Ведь омежонком двигали лучшие побуждения и искренняя забота о папе. Счастье — Женя как раз отлучился с Сашей отлить и не услышал, непременно прочитал бы нотацию. — Шшшшш, сыночек, — тоже тихо, шепнул мужчина в ответ, прочистив горло. — Ругаться не нужно. Давай-ка мне сюда цветы, и доставай нам из рюкзака конфетки. И рис доставай — насыпем. Пусть порадуется. Подбежавший Саша протянул ладошку за своей порцией поминальных зернышек и получил горсточку. — Леш, — альфенок плотно зажал рисинки в кулачке и замахал им, затыкал возбужденно в сторону кустов у соседней могилки. — Синичка! С ней душа твоего папы! Кинь ей рисинок, срочно! Он бросил рис веером, Алеша последовал примеру названного брата и друга. Синичка не испугалась резкого движения, смотрела на детей с ветки круглым, ясным черным глазом, повернув головку чуть вбок, изучала, раздумывала — приниматься клевать или погодить. — Опасается, — шмыгнул носом Алеша. — Не узнает меня. Ну да, я же в новой куртке и в шапочке, — омежонок теребил под подбородком удерживающие шапку завязочки. — Папочка, — позвал неуверенно, тоненько, дрожаще, — ты клюй, клюй, мы тебя не обидим… Синичка пискнула, открыла клювик, закрыла и спрыгнула на снег. Приняла приглашение. Прилетела ли действительно с пичугой Валина блудная, мятущаяся страдалица-душа? А кто знает? Тайны умерших живым неведомы. Пусть дети считают — прилетела, и радуются. И вообще, пора возвращаться в город —привезенные розы поставлены в банку к розам Николая, рис рассыпан, конфеты положены, а ветер крепчает. Замерзнут малыши, простынут. — Саша, Алеша, Жень, — позвал альфа, протягивая сыновьям, родному и приемному, руки и улыбаясь жениху сквозь выступившие слезы. — Идемте? Альфенок и омежонок с готовностью подали ладошки, и Виктор повел их по тропинке к дороге — там, приткнутая к обочине, ожидала их машина. Женя бодро топал след в след, он не плакал более, успокоился. Домой, в тепло, уют и к горячему обеду. Продолжать жить вчетвером, дети и родители. А душа умершего младенчика-сыночка не прилетела, потому что давным-давно в раю, безгрешная. «Назначить дату свадьбы, — размышлял омега, шагая, — где-нибудь на конец зимы, к моей течке. И на этот раз никаких презиков. Ну их, гадость резиновую, ребеночка хочу. В попку вкусную его целовать, за пальчики покусывать.» Как назвать планируемого малыша, омежечку ли, альфочку или, вообще, бету, он не придумал на данный момент. Костей? Андрюшкой? Пожалуй, Валей. У этого, не зачатого еще Вали, будет счастливая судьба, непременно. Женя с Виктором позаботятся.