Работа над ошибками

— Вика! «Просто игнорируй его, может, отстанет», — проносится в голове, пока я упрямо продолжаю идти вперёд, на ходу ругая себя, что забыла зарядить свой плеер, чтобы хоть так не слышать Дениса. Он всё также едет за мной на своей машине; меня же бесит его излишняя опека и слишком уж очевидное внимание ко мне, поэтому я упорно иду под навесом снежных хлопьев, неприятно жалящих кожу на щеках. Морщась, прячу лицо под шарфом, пытаясь укрыться от порывов колючего ветра. Глаза всё равно слезятся, и мокрые потёки талого снега на щеках неприятно стягивают кожу, застывая на лице заиндевевшей маской. — Господи, веснушка, ты упряма, как осёл, — раздражённо бормочет он, резко притормозив у обочины дороги и выходя из машины. Я нехотя останавливаюсь, зная, что бежать от учителя физкультуры в моём случае грозит лишь тройным сальто на льду. — От осла слышу, — напрочь забываю, что Денис — вроде бы, как ни как, мой учитель. — Ты просто невыносим, — и это «ты», так легко сорвавшееся с моих губ, напрочь стирает все грани, некогда установленных мною границ. Несколько мгновений я не знаю, что сказать Денису ещё, смотря на него раздражённо и зло, пытаясь выдержать его пристальный, немного насмешливый взгляд, и резко разворачиваюсь в противоположную сторону от учителя. — Храброва, я не договорил, — повышает тон учитель и рывком тянет меня на себя, отчего я теряю равновесие и утыкаюсь носом ему в грудь. Денис пользуется моим замешательством, резко усадив меня на капот своего автомобиля, и расставляет руки по бокам от моих бёдер, склонившись к моему лицу так близко, что я чувствую, как обжигает его горячее дыхание мои потрескавшиеся на морозе губы. — Девочка, если бы ты знала, насколько ты невыносима. Вот скажи мне, почему так сложно было перезвонить мне во вторник? — Тебе какое дело? Не хотелось, — возможно, моя реакция слишком детская и глупая, но предыдущие два дня у меня было стойкое ощущение, что если я заговорю с Денисом, то непременно устрою ему допрос с пристрастием о его отношениях с Кирой или, что ещё хуже, учитель подумает, что я ревную его к той рыжей сучке. Обдумывая свою реакцию двухдневной давности, я пришла к выводу, что мне просто не хватает поддержки, внимания и той своеобразной заботы, коими я была окружена благодаря Денису. К хорошему быстро привыкаешь — это я усвоила только благодаря своему учителю. Но сейчас мне наоборот хотелось лишь огрызаться и брызгать ядом, лишь бы он от меня наконец-то отстал. Потому что невыносимо видеть синяки под его глазами, как тогда, пару месяцев назад, когда мы только начинали наш факультатив, и знать, что учитель корпел всю ночь не над планами занятий, а трахая свою шлюханутую подружку. — Веснушка… — задорный блеск его глаз злит меня ещё больше. Да я просто ненавижу это глупое прозвище! Ведь знает же, что я терпеть не могу, когда меня так называют. — Да отстань ты от меня уже! Я тебе не глупая комнатная собачка, которую можно то отталкивать, то подзывать к себе. Какого чёрта ты устроился именно в мою школу?! — дёргаюсь, пытаясь вырваться из его стальной хватки, но это всё равно что попытаться сдвинуть с места мраморную статую — крепкий, зараза! — Вика, твою мать, что опять не так? — я вижу, как напряглись желваки на лице, но в глаза Денису так и не смотрю — ощущение, будто его взгляд и правда может испепелить. Даже в интонациях его голоса слышатся звенящие нотки ярости. — Ты вообще хоть слышишь себя? Что ты несёшь?! — Отъебись ты от меня, вот что! — я пытаюсь отпихнуть учителя от себя, но Денис резко отстраняется в сторону, бросив на меня разъярённый взгляд, отчего я потрясённо замираю, впервые видя его таким злым, и быстрым шагом идёт к открытой дверце Ауди. — Слезь с машины, шизанутая истеричка. Несколько мгновений я смотрю, как чёрная Ауди заворачивает за поворот; даже в визге шин слышится столько неприкрытой, бушующей ярости, разносящейся по всей округе, что невольно хочется зажать уши, лишь бы не слышать этого звука. Уехал… Вот так просто. Взял и сорвался с места. Как же меня бесит этот недоносок! Руки непроизвольно тянутся к сумке за пачкой сигарет, да вот только беда в том, что я всё выбросила два дня назад, когда решила начать жизнь с чистого листа. И сейчас, стоя на дороге и копошась в своей сумке, я проклинаю тот день, когда дала себе слово больше не пропускать уроки. С удовольствием бы не пошла сегодня на физкультуру.

***

В спортзал я захожу через пять минут после начала занятий. Выстроенные в шеренгу одноклассники о чём-то тихо шушукаются, но разобрать я ничего не могу — обрывки фраз сливаются в сплошное гудение. Я нехотя ищу взглядом Дениса и облегчённо вздыхаю: учителя поблизости не было. — Хорошо, что не сильно опоздала, Вик. Денис Сергеевич сегодня что-то злой, — Лиза отодвигается в сторону, позволяя мне занять место между ней и Соколовой, которая, конечно же, не может не оставить моё появление без внимания, картинно закатив глаза. — По-моему, он по жизни сплошной неадекват. Так что ничего удивительно нет, — восклицание проносится по залу, и я, возведя глаза к потолку, понимаю, что только что в спортзал вошёл учитель — нависло неловкое молчание, где периодически раздавался мой голос многократным эхом. Не нужно быть гением, чтобы догадаться, что моё пренебрежительное восклицание было услышано. — Мне кажется, звонок уже был, или он не для тебя, Храброва? — Да она же, как обычно, опоздала, поэтому и не услышала, — когда-нибудь, клянусь, я убью Соколову самыми жесточайшими методами. Она бросает в мою сторону злорадный взгляд, а я лишь только задаюсь вопросом, что я ей такого сделала, что эта намалеванная девица так отчаянно пытается довести меня? — Опять эта Храброва опаздывает? — с сарказмом в голосе спрашивает он, качая головой. — Я почему-то даже не удивлён. Даже не знаю, что с тобой дальше в жизни будет, учитывая твой пофигизм. — Неужели? Вы опять проявляете свой интерес ко мне? — Храброва… — предостерегающе цедит Денис, и я даже отсюда вижу, как темнеют его глаза от гнева. Казалось, будто голубую акварель смешали с чёрной на палитре его радужки глаз, и я невольно наблюдаю, как начинала темнеть лазурь, превращаясь в иссиня-чёрную. — Что-то ты сегодня слишком перевозбуждённая. Я даже знаю, что всю твою необузданную энергию стоит направить на благое дело, например, занятие спортом. А то боюсь, ещё немного, и ты просто не сможешь себя сдерживать при мне. Гулкий смех озабоченных одноклассников, интерпретировавших сказанную речь в своём извращённом понимании, заставляет меня заскрежетать зубами от еле сдерживаемой ярости. Будь моя воля, то я бы сейчас залепила недоноску пощёчину что есть силы, чтобы, наконец, остудить его извращённый интерес к себе и больше не испытывать то ужасное чувство неловкости, каждый раз когда он отпускает какую-то двусмысленную шуточку в мой адрес. — Если это поднимет вам самооценку, то можете думать так и дальше. — Храброва, ты могла бы не комментировать каждую мою реплику? — Нет. — Два дополнительных круга пробежки персонально для тебя. — Да подавись ты этими кругами, сволочь, — шиплю себе под нос я, когда одноклассники вереницей побежали трусцой по залу. Даже не хочу думать, во что выльется этот долбанный, самый бесполезный, мать его, урок. Под всеобщие неодобрительные взгляды и раздражённое фырканье мне действительно пришлось бежать ещё два дополнительных круга. Задыхаясь, я лишь бросала убийственные взгляды в сторону Дениса, который со скучающим видом, будто была моя вина в том, что я всех задерживаю, смотрел в журнал, иногда едко комментируя мои попытки добраться к финишу. Сука, как же бесит! Увы, мне действительно тяжело даётся бег, а раздражение своих одноклассников лишь ещё больше добавляет скованности моим и без того неуклюжим попыткам пробежать эти круги как можно быстрее… — Ха, Вика, я уже было думал распускать всех по домам, пока ты плелась. Когда бегать-то нормально научишься? Или ты открываешь в себе сверхспособности, когда сбегаешь с уроков? — я смотрю в его голубые, полные нескрываемого злорадства глаза и молчу, не в состоянии сказать ему и слова. Знаю, что сделаю только хуже себе, и теперь каждый мой словесный выпад будет сопровождаться шпилькой в мой адрес и штрафными наказаниями. — Ну что, я надеюсь, тебе больше не хочется вставлять свои никому не интересные комментарии, иначе урок физкультуры сделает твоих одноклассников невольными зрителями твоих не приносящих особой пользы пыхтений, — скрипя зубами, я быстро отвожу взгляд в сторону, стараясь не обращать внимания на идиотский смех Соколовой и её верных подружек. На глаза наворачиваются жгучие слёзы обиды и какого-то щемящего в груди разочарования, найти объяснение которому я так и не смогла даже позже. Приходится закусить губу до боли, чтобы не сорваться при нём. Хотелось послать всё к чёрту и сказать этому кретину какую-нибудь гадость, но сочувствующий и понимающий взгляд Антона будто залечивает нанесённые Денисом травмы, даруя разливающееся по телу спокойствие. — Не хочешь? Отлично, теперь мы можем наконец-то приступить к занятиям.

***

Мне нужно почистить свою карму, иначе череда бед и невезений будет преследовать меня до скончания жизни. Ну, кто же знал, что по школьной программе у нас намечен волейбол? И это, пожалуй, единственная игра, которую я ненавижу больше, чем сам чёртов предмет. И нет, дело совсем не в том, что я не могу нормально подать мяч, предварительно не выронив его из своих рук раз десять, и даже не в том, что я все эти десять раз буду носиться за мячом по всему залу, а — в том, что грёбаный мяч плюёт на все законы физики, постоянно ища радостной — для него одного — встречи с моим лицом. Последний раз я играла в волейбол никогда. И это «никогда», как выяснилось сегодня, было самым лучшим моментом в моей жизни, потому что сейчас, бегая за мячом в одиннадцатый раз, я буквально ощущаю, как волны негодования мощными шквалами исходят от моей команды, а задорные насмешки команды противника подливают масла в костёр, отчего я начинаю нервничать ещё больше, и всё выходит из рук вон плохо — мяч выскальзывает из влажных, трясущихся ладоней. Их смешки обижают совсем чуть-чуть; язвительные выкрики Соколовой уже больше походят на оскорбления, а он стоит и просто смотрит, позволяя ей уничтожать мою самооценку вдребезги и дальше. Неужели я в нём ошиблась? Думала, что он другой, что просто не способен поступить настолько подло с тем, кто не сможет дать ему отпор. Но апогеем всех моих страданий становится его голос, перекрывающий прочий шум в зале: — Что, Храброва, как дерзить, так ты первая, а как сталкиваешься с серьёзными трудностями, то становишься серой мышкой? — я кусаю губы, пытаясь успокоиться и не думать ни о чём и дальше. Сталкиваюсь с задумчивым взглядом Антона и тут же отвожу взгляд, хотя никакой насмешки в его глазах я не увидела. Когда я подкидываю мяч и отбиваю его, в надежде, что он долетит до противоположного конца зала, он… не долетает и до сетки, даря ещё несколько очков противоположной команде. Я судорожно всхлипываю, стараясь унять приближающуюся истирию, которая кипела, бурлила, плавя меня насквозь, и прячу покрасневшие глаза, на которых навернулись горячие горькие слёзы, от Лизы. Она с грустью смотрит на меня, но ничего не говорит. Да и как здесь поможешь? Я благодарна и очень ценю то, что она не поддаётся всеобщему веселью. — Прости, Антон, но сегодня я ставлю не на твою команду, — усмехается, зараза. В ушах шумит кровь, а щёки моментально становятся пунцовыми, я бы с радостью стёрла скатившуюся хрустальную каплю с щеки, да беда в том, что на меня сейчас устремлены почти все взгляды, а так я выдам себя ещё больше. Впрочем, пора бы уже научиться не обращать внимания на других. Но он… От него, единственного, я не ожидала удара ножом в спину. Я ведь верила тебе, Денис… — Пожалуй, сегодня можно извлечь из всего этого неплохой урок, что… Какой урок из этого можно было бы извлечь, я не слышу, потому что в лицо впечатывается мяч, вышибая все мысли из головы. И от столь неожиданного удара перед глазами темнеет, а воздух с трудом проникает в лёгкие, застревая где-то на полпути. Пошатнувшись, я неловко отступаю в сторону, едва ли плашмя не осев на землю, но всё-таки остаюсь стоять на подкосившихся ногах, прижимая к носу ладонь. Сквозь пелену слёз мне сложно различить что-то и в паре метров впереди себя, не говоря уже о том, чтобы увидеть ту сволочь, пославшую мяч мне в лицо. Впрочем, долго искать виновника и не нужно. — Храброва, слышишь, какое эхо-о-о? Голова из вакуума состоит, видать, — я различаю голос Соколовой, но не обращаю на неё ни малейшего внимания: во рту появляется вязкий привкус металла и соли, и я стираю тёплую жидкость с подбородка дрожащими руками, измазывая всё лицо алыми разводами. Интересно, у меня сейчас всё в крови, или это глаза застлало алое марево боли? — Соколова, ты можешь хоть когда-нибудь заткнуться, а то от твоих вечно тупых комментариев тошно! — я дёргаюсь, когда чья-то тёплая рука тянет меня за собой, и бросаю взгляд на Антона, крикнувшего побледневшей Кате эту фразу. Я хмыкаю, зная, что Антон нравится ей едва ли не с первого дня его появления здесь. Да… Обидно, наверное, слышать все те гадости, которые он ей говорит сейчас, вызывая новую волну смеха у моих одноклассников. Впрочем, я только злорадно усмехаюсь. — Пусти… — голос на удивление твёрд, и я яростно пытаюсь вырваться из стальной хватки учителя, но он сильнее сжимает пальцами моё запястье, заходя к себе в учительскую. — Тшшш, Вик, дай посмотреть, — он усаживает меня на свой стол, становясь между моими ногами, и внимательно смотрит мне в лицо. — Оставь меня в покое, — упираюсь кулачками ему в грудь, пытаясь отпихнуть. — Отстань же ты от меня со своими придирками! Здесь нет никого, кто оценит твои шуточки в мой адрес! — он хмурится, замечая мокрые дорожки слёз на щеках, и в его глазах я читаю сожаление. Вот только поздно, придурок, мне нет дела до твоего раскаяния! Мне вообще до тебя теперь нет никакого дела. Когда он пытается стереть большим пальцем мокрые дорожки с щёк, я только яростно отдёргиваюсь от него в сторону и пытаюсь отпихнуть этого кретина от себя, чтобы наконец уйти с этого урока. — Уймись, Вика! Что с тобой происходит? — шепчет он. Беспомощно. С силой сжимает пальцы на моих плечах. Больно. Внимательно смотрит мне в глаза. Отчаянно. О, наверное, дошло, наконец, что сделал что-то не так. — Ничего! — отбрасываю его руки в сторону и зло смахиваю ладошкой сочащуюся из опухшего носа кровь. На глаза наворачиваются слёзы обиды и непонимания, но мне уже настолько всё равно, что я даже не пытаюсь спрятать от него их. — Не смей ко мне больше прикасаться! Слышишь? Зачем ты так со мной? Мне же… — я резко замолкаю, сама не в силах признать, что мне, мать твою, Кирсанов, больно! — Нравится так подло поступать со мной, да? Так вот, можешь вести себя так с этой своей Кирой, а… — Так вот в чём дело, — облегчённо бормочет он, отступая на шаг назад и примирительно выставляя руки перед собой. — Нет! Не в этом дело, Денис. Никогда не прощу тебе то, что ты сделал. Как же ты не понимаешь?.. — всхлипнув, невнятно бормочу я. И ведь не скажешь же ему, что мне, мать его, было больно, когда с его губ так легко срывались язвительные реплики, когда смотрел на меня злорадно, когда у меня не получалось забросить мяч, как я захлёбывалась ядом его интонаций, утопая в этом болоте насмешек, когда он комментировал каждое моё неловкое движение. Но хуже всего, наверное, разочароваться в человеке, которому доверял. Но эмоции эмоциями, а облечь в слова свою обиду у меня так и не получалось, потому что сама не понимаю, почему внутри меня копится такая обида и досада на него, поэтому я лишь невнятно бормочу то, что хотелось сказать ему на протяжении этого урока: — Никогда не прощу случившегося сегодня. Ненавижу тебя, — и впервые это «ненавижу» звучит так искренне, что его глаза становятся пустыми, как будто выключили подсветку, придающую им не только яркость цвета, но и эмоциональный окрас. Я резко срываюсь с места, выходя из учительской и не обращая на его еле слышное «Вика» ни малейшего внимания. К чёрту Кирсанова, к чёрту всё. Сегодня же Соколова узнает о всех кругах ада, а персонально для неё я сверхурочно добавлю ещё три. — Всё в порядке? — Антон возникает из ниоткуда. Просто материализуется из воздуха. — Всего лишь кровь из носа пошла, — не решаюсь поднять на одноклассника взгляд, но он двумя пальцами приподнимает мою голову за подбородок. В его взгляде я читаю сочувствие и заботу; он внимательно смотрит на моё лицо, стирая остатки запёкшейся крови со щеки, и я краснею, смущённо пряча взгляд от такой близости. — Они все стадо, Вик. Ведомые и без единой собственной мысли в голове. Никогда не смей обращать внимания на тех, кто готов забить одного всей толпой лишь потому, что им почудилось, что у них есть на это право. Даже не смей расстраиваться из-за этого урока… — он большим пальцем стирает скатившуюся слезинку со щеки, неотрывно смотря мне в глаза, и я всё-таки уступаю, поднимая на Антона взгляд. Уже спустя долю секунды я вижу явный вопрос в его глазах. Не знаю, что он читает в моём взгляде, но, видимо, этого достаточно ему, потому что уже через пару мгновений он кладёт руку мне на затылок, и склоняется ко мне. Наверное, мои одноклассники и правда сегодня стали невольными зрителями представления «Сто и ещё бесконечность способов заставить Храброву покраснеть на физкультуре». Когда губы Антона накрывают мои, зал пронзают визги и гулкие аплодисменты, разрываемые громогласным свистом. И сейчас я понимаю, что Антон прав, что им нужен только повод — издёвка учителя ли, либо же проявление чувств, — чтобы они настроились на одну волну. Офигеть, никогда не думала, что мой первый поцелуй будет сопровождаться оглушительными фанфарами придурков одноклассников. Когда я отстраняюсь от Антона, то сердцем я, конечно, понимаю, что вряд ли испытываю сильные чувства к нему, а то болезненное, неправильное, острое чувство, ноющее в груди из-за Дениса, возможно, не только уязвлённое самолюбие, но и нечто большее. Но разум заставляет бушующие эмоции умолкнуть, и я только переплетаю наши с Антоном пальцы вместе, удовлетворённо улыбаясь, когда вижу ревущую Соколову. Не мне же одной сегодня страдать, в само-то деле. А спину всё продолжал буравить его взгляд, и я бросаю беглый взгляд на Дениса. Он стоит, как каменное изваяние, бесстрастно смотря на наши переплетённые пальцы, но я вижу, как он обманчиво спокоен: только аспидно-чёрные глаза выдают его истинное состояние. Я-то знаю, какой шквал эмоций бушует внутри него, и что-то подсказывает, что вряд ли Денис теперь решится выплеснуть его на меня во второй раз.