Работа над ошибками

Две недели пролетают для меня слишком медленно и заметно, наполненные жгучей обидой, усталостью и пронизывающей меня насквозь апатией. Спустя чёртовы две недели я окончательно запуталась в собственных чувствах; перестала понимать, что происходит вокруг меня, безвольно плывя по течению своей жизни в поисках спасительной ветки, за которую можно было бы ухватиться и выбрать свой путь. Отношения с Антоном напоминают мне качели: я то с детским восторгом открываю для себя то, что раньше казалось чем-то запретным и неправильным, то с ужасом осознаю, что лечу, непрерывно набирая скорость, вниз, не в силах остановить безумие вокруг себя. Тот факт, что я ощущаю себя марионеткой, натянутой на невидимые нити кукловода, я осознала лишь, когда, плюнув на всё, согласилась пойти с Антоном на так называемую «вписку» к незнакомым людям, вместо того чтобы идти в бассейн. Тогда я лишь убеждала себя в том, что поступаю правильно, что это только проблемы физрука, что он прождёт меня, Бог знает сколько времени. И тогда я в надежде хоть как-то заглушить мысли о нём и потушить тлеющие угольки недавней обиды, лишь запивала все всколыхнувшиеся чувства несметным количеством алкоголя, рассеяно слушая шёпот Антона у самого уха и устало поправляя его ладонь, постоянно скользящую по всем частям моего тела. Лишь на следующий день помимо головной боли и тошноты я чувствовала угнетающую вину перед мамой, смятение из-за того, что подставила сразу двоих людей, и пустила с трудом заработанные мамины деньги, выделенные для занятий, на ветер. А после эта вина плавно перешла в удушливую обиду на Антона, собственную податливость и, чёрт бы его побрал, на Дениса, из-за которого моя жизнь вновь кардинально изменилась. И пока я пыталась убедить себя, что все ошибки, совершённые мною за это время — это усталость от сложившейся ситуации в целом и желание хоть как-то отвлечься от обиды на Дениса, я упрямо продолжала танцевать на одних и тех же граблях, вновь не ходя на факультатив к физруку и совершая ошибку за ошибкой. Уже вечер. Перламутровые снежинки медленно порошат улочки, вздымаясь от дуновений ветра в хаотичном танце, намертво прилипая к оконному стеклу снежными хлопьями. Но колючий, студёный ветер холодного декабря безжалостно срывает их, податливых и беспомощных, вихрем и уносит в вязкую черноту ночи, не давая им никакой возможности бороться; они просто безвольно следуют чужой воле. Не знаю, сколько я так простояла у окна, иступленным взглядом вглядываясь в отчуждённую темноту, но когда дверной звонок вырывает меня из плена тяжёлых, угнетающих мыслей, серые тучи сменились сине-фиолетовыми облаками, и даже снег устало осел на асфальт подъездной дорожки, переливаясь перламутрово-жёлтыми бликами в отсветах фонарей. — Вика, к тебе пришли, — мама резко распахивает дверь в комнату, недовольно поглядывая то на меня, то на Антона, расплывшегося в приветливой улыбке. Сердце ухает куда-то в пятки, а потом стремительно поднимается и стучит где-то в районе горла. Господи! Зачем я вообще согласилась идти с ним? Неужели мне мало, что меня почти две недели качает из одной эмоции в другую, словно маятник? Я ведь и правда чувствую, что вляпаюсь с ним когда-нибудь в приключение. — Только не задерживайся допоздна в гостях, иначе я вообще тебя никуда выпускать больше не буду. Бросив на меня последний осуждающий взгляд, будто надеясь, что таким образом она сможет приковать меня к полу и не дать мне выйти из дома, мама с напускным безразличием выходит из комнаты. Иногда мне кажется, что дверь в мою комнату заколдована, и никто, кроме меня, не может закрыть её за собой. Впрочем, мне совсем не хочется оставаться запертой наедине с Антоном, учитывая, что в его обществе я теперь начала чувствовать себя скованно и неловко. — Привет? — приподнимает брови он, внимательно смотря на меня и делая несколько шагов навстречу. Интересно, это будет слишком невежливо сказать «пока» и вытолкнуть его в подъезд? — Привет, — я натянуто улыбаюсь, неловко комкая ткань тёмно-синего платья, под его пристальным взглядом. Мысли разлетаются, словно воспарившие в небеса спугнутые бабочки, и несколько мгновений я не знаю, что сказать ещё, поэтому нелепо пытаюсь выудить из омута памяти хоть какую-нибудь тему для разговора, но как назло улова нет — в голове вакуумная пустота. И что со мной не так? Раньше же было всё нормально. — Ты хорошо выглядишь. Ну что, готова пойти в клуб? — заговорщически, чтобы не услышала мама, шепчет Антон, ровняясь со мной и задумчиво поправляя выбившийся локон рыжих волос за ухо. Он по-хозяйски целует меня в висок, бросая беглый взгляд на мои веснушки, отчего дыхание перехватывает, как будто Антон только от моего вздоха может понять, насколько сильно я нервничаю и боюсь увидеть осуждение в его глазах, и я нервозно сжимаю и разжимаю ладони, робко заглядывая ему в глаза. — Надо же, никогда не замечал, что у тебя веснушки, — несколько мгновений он мельком осматривает их тяжёлым взглядом, но, к счастью для меня, уже через мгновение отводит взгляд и накрывает губы очередным поцелуем. Я несколько мгновений пытаюсь прислушаться к собственным ощущениям, вот только беда в том, что никакого «взрыва» чувств в такие моменты я не испытываю. Всё происходит по шаблону: сначала Антон приникает к моим губам, и я нехотя отвечаю ему, податливо позволяя заскользить языком по губам, сплестись с моим собственным, а потом руки Антона сначала скользят по моей спине, спускаясь ниже… В коридоре раздаётся оглушительный хлопок двери и недвусмысленный кашель мамы, с завидной резвостью проносящейся мимо моей комнаты. Мы неловко отскакиваем друг от друга, и я впервые в жизни радуюсь маминой сверхнастырности. — Эм… Ну, ты тогда красся, а я подожду тебя на первом этаже, — бормочет он мне на ухо, оставляя невесомый поцелуй на моих губах. Я потеряно смотрю в его удаляющуюся спину обиженным взглядом: дело в том, что краситься-то я и не собиралась, в тайне надеясь, что Антон оценит мои веснушки как и он. А чего я, собственно, ожидала? Восторженных взглядов? Или — Господи, глупость-то какая! — что он также придумает мне нелепое прозвище? Я злюсь и на себя за глупые надежды, и на Антона, который эти надежды не оправдал. Он, конечно же, вряд ли поймёт то, что мне самой тяжело понять, тем более облечь в слова. Слишком уж тяжело мне даётся переход на новый уровень отношений с ним.

***

— А ты уверен, что нас пропустят? Мы же ещё несовершеннолетние, — невнятно бормочу я, второпях несясь за Антоном на высоченных каблуках. — Не боись, Вик, у меня всё под контролем, — он кладёт руку мне на талию, бесцеремонно подталкивая к очереди и одновременно взглядом ища кого-то в толпе. — У меня здесь куча знакомых работает, пора бы уже привыкнуть, что Антон Макаров может пробраться на любую вечеринку, — он усмехается собственным словам, а я только вновь поправляю его ладонь, уже скользящую по пояснице. Господи, да сколько можно меня лапать?! Когда мы ровняемся с охранником, Антон обменивается с ним дружественным рукопожатием и парой ничего не значащих фраз, позволяя окончательно убедиться в том, что заядлым тусовщиком он стал давно. Когда меня представляют местному вышибале, я только натянуто улыбаюсь, пожимая протянутую ладонь и трясясь от холода. — Ну вот, а ты переживала, — Антон улыбается мне своей озорной, мальчишеской улыбкой, пропуская меня первую в помещение и растирая заледеневшие руки своими горячими ладонями, и я невольно улыбаюсь ему в ответ, залюбовавшись ямочками на его щеках. В конце концов, Антон — один из немногих людей, кто не отвернулся от меня в трудную минуту на том чёртовом уроке, а протянул руку помощи. Разве можно пренебрегать человеком, так бескорыстно помогающим противостоять жизненным трудностям плечом к плечу, не требуя ничего взамен? Разве могу я винить его в чём-то, когда он один из немногих, кто помогает мне развеять собственную апатию пусть и своими, возможно, неправильными способами? Друзей у Антона, как выяснилось, много. С некоторыми из них я уже была знакома со вписок, но большинство имён стёрлось из моей памяти, поэтому приходилось знакомиться заново. В итоге, через десять минут все лица слились в одно сплошное размытое пятно, а мой мозг уже отказывался запоминать бесконечный поток имён. Да и нужно ли мне запоминать тех, с кем завтра я уже и не увижусь? — Идём, пора бы развеяться, а то ты что-то у меня какая-то грустная, — кричит он мне на ухо, обхватывая запястье рукой и таща меня по направлению бара. Он помогает мне усесться на высокий стул, а после обращается к бармену: — Виски с колой. Два. Не знаю, сколько я сижу вот так, прислонившись спиной к барной стойке и потягивая коктейль. Алкоголь туманит сознание, я чувствую, как расслабляются мышцы, а все иррациональные страхи отступают. Сейчас я с интересом наблюдаю за сплетёнными фигурами в стельку пьяных людей, скрытых в тёмных углах, за полуголыми танцовщицами, с лёгкостью демонстрирующих гибкость своего тела. Но моё внимание привлекает совсем другая особа. Она стоит у барной стойки, мило общаясь с какой-то парочкой, наливает им коктейли кислотных цветов. У неё медные волосы, невероятно высокий рост, и, чёрт возьми, ни одной веснушки на идеальном фарфоровом лице. Никогда в жизни не забуду эту выскочку Киру! Господи, ну почему именно Денис, так или иначе, преследует меня, врываясь в мою жизнь если не собственной персоной, так воспоминаниями о себе? Почему не может оставить в покое даже здесь, в клубе? Почему не может отпустить или просто исчезнуть из моей жизни? Почему именно он выжег клеймо воспоминаний в памяти? Я не замечаю за всеми этими «почему», как Антон склоняется ко мне и, щекоча дыханием чувствительную кожу, шепчет на ухо:  — Слушай, тебя как будто подменили. Ты такая напряженная в последнее время. Может, случилось что? — Нет, просто устала, — пожимаю плечами я, залпом осушая второй бокал терпкой дряни, разбавленной приторно-сладкой колой. Беглым взглядом оглядываю людей в клубе, отмечая, что к нам идёт какой-то парень, кажется, его зовут Макс, и, грустно усмехнувшись, добавляю: — Просто столько событий произошло за это время. Некоторые даже смогли выбить почву у меня из-под ног. — От депрессии есть ма-а-асса приятных способов избавиться, — я устало отвечаю на очередной поцелуй, но Антон быстро отдёргивается от меня, скользит языком по моим губам, целует чувствительный участок на шее, проводит руками по бёдрам, выше, скользя руками по животу, но я дёргаюсь от него в сторону, испуганно смотря на него. — Антон, здесь же люди… — Да плевать на них. Никто не смотрит. Может, мы поедем… — на моё счастье он не успевает закончить начатую фразу: уже через секунду к нему подходит щуплый паренёк, и Антон дружески хлопает подошедшего Макса по плечу, и в какой-то момент мне кажется, что этот щупленький, немного болезненного вида паренёк сложится пополам от такого удара по спине. Несколько мгновений я наблюдаю, как они о чём-то переговариваются друг с другом, но из-за оглушительной музыки мне не удаётся разобрать ни слова. — Ви-и-ик, подождёшь меня? Я буквально на пять минут отойду. Тут у Макса кое-какие проблемы с во-о-о-он тем парнем, — я даже не пытаюсь найти взглядом в толпе того парня, просто киваю головой, потягивая очередной коктейль и смотря на два удаляющихся силуэта в гуще толпы. Вопреки своим обещаниям Антон не появился ни через пять, ни через десять и даже ни через тридцать минут. За это время я успела отшить настырного поклонника и выпить ещё парочку коктейлей, отчего в голове помутилось, и как бы я не старалась, но все попытки слезть со стула заканчивались полным фиаско. Когда на экране телефона высвечиваются уже семь пропущенных вызовов от мамы, я тяжело сглатываю, отлично понимая, что опять влипла в очередное приключение. Вся сложившаяся ситуация напоминает театр абсурда. Как ещё можно охарактеризовать поведение Антона? Он то намертво приклеится ко мне, что отодрать его можно только вместе со скальпом, то бросает меня абсолютно одну в совершенно непривычной для меня обстановке. Как я вообще буду добираться до дома, учитывая, что денег на такси у меня не хватит? Антон обещал, что отвезёт меня обратно домой с друзьями… А как я буду оправдываться перед мамой?.. Смогу ли вообще выговорить хоть слово? Вопрос вспыхивает едва тлеющей искоркой где-то на периферии сознания, но за долю секунды разгорается до размеров пожара, занимая все мои мысли. Да меня же дома убьют… Дозвониться до Антона я не могу. Он будто назло мне не слышит мои настырные звонки. Вот почему только я могу вляпаться в такую откровенно абсурдную ситуацию? Я сползаю со стула и, шатаясь похуже матроса на палубе во время шторма, неловко плетусь к выходу. Чувствую себя амёбой: такой же бесформенной массой пытаюсь выбраться из танцующей толпы, теряя равновесие на высоких каблуках и сбивая танцующие парочки на своём пути. В ушах шумела оглушительно-громкая музыка, и у меня складывалось впечатление, что она отдавалась мощными толчками в теле, проносясь импульсами по венам. Один… Два… Три… С каждым разом становится только хуже, и у меня уже начинает раскалываться голова от всего этого кошмара. Когда я всё-таки выбираюсь из клуба, на Москву уже опустилась глубокая ночь, звёзд и луны не было видно за плотным покрывалом привычных облаков; я, щурясь от неонового света вывески, неуклюже пытаюсь спуститься по крутым ступеням лестницы, но как только высокой шпильке удаётся коснуться каменной поверхности, голову пронзают тысячи болезненных импульсов, что приходится остановиться и, обхватив дрожащими руками ледяные перила, глубоко вдыхать носом холодный, зимний воздух, чтобы хоть так побороть рвотный позыв. Прекрасно, я, кажется, поползу домой. Разлепив глаза, первое мгновение мне даже казалось, что мне стало даже чуть лучше. Но потом мне удалось сфокусировать взгляд на Денисе, разговаривающим о чём-то с охранником, когда наши глаза встречаются, я резко дёргаюсь, осознавая, что просто не переживу, если он ко мне сейчас решит подойти. Я словно в замедленном действии вижу, как безмятежное выражение на его лице мгновенно сменяется непробиваемой решительностью, и Денис резко меняет свой намеченный курс и идёт ко мне. Чёрт бы всё побрал! Нет! Да ведь такое просто не возможно. Так бывает только в фильмах. Ну не преследует же он меня в самом деле? Это какое-то безумие. Ну не можем же мы постоянно оказываться с ним в одних и тех же местах одновременно? Но в то же время я понимаю, что, вероятно, это мой единственный шанс вернуться домой целой и невредимой, но недавняя обида быстро преобразовывается во мне в невероятное упрямство и злость, поэтому я упрямо вздёргиваю подбородок и прямо смотрю ему в глаза, пока он, облокотившись о перила, окидывает меня бесстрастным взглядом с головы до пят. Мои щёки становятся пунцовыми, когда я понимаю, как выгляжу. В наспех надетом пальто, где виднелось короткое платье, на высоких каблуках, едва держа равновесие, растрёпанная и абсолютно ничего не соображающая. Я даже инстинктивно потянулась рукой, чтобы закутаться в пальто сильнее и спрятаться от его буравящего взгляда, но потом передумала. Какое ему дело, как я выгляжу? В конце концов, он мне больше никто. — Я даже не буду спрашивать, кто тебя надоумил на весь этот пиздец. Лезь в машину, пока ничего себе не отморозила, — безапелляционным тоном, как будто бы его и правда волнует моё состояние, говорит мне он, подхватывая под локоть и едва ли не таща меня к чёрной Ауди. Я слабо дёргаюсь, пытаясь вырваться из его стальной хватки и бормоча тихие проклятья себе под нос. Чёрта с два я поеду с ним. Я не собираюсь вот так просто сдаться и начинать с ним разговаривать после того случая. Пусть он уже наконец-то от меня отвяжется! — Вика, прекрати дёргаться, как будто ты сама не понимаешь, кт… что для тебя лучше, — он небрежно подталкивает меня к машине, не замечая, что я пытаюсь вырваться, и захлопывает дверцу у меня перед носом, спеша сесть на своё место. — А куда мы едем? Я не давала своего согласия, слышишь? Я никуда не еду! И вообще, я с тобой не разговариваю, если ты не заметил! Эй! — шиплю ему я, но с таким же успехом можно было говорить что-то каменной стене. Денис невозмутимо следит за дорогой, не обращая внимания на мои обиженные сопения. — Как себя чувствуешь? — Хршо, — невнятно отвечаю я, проглатывая гласные. Смотрю на проносящийся мимо асфальтовый винил и светящиеся вывески рекламы, стараясь справиться с бушующими эмоциями, которые бурлили, кипели, клокотали в груди, готовые вот-вот преобразоваться в скандал. Денис цедит сквозь зубы, старательно имитируя доброжелательную улыбку. Впрочем, получается у него это неважно, и гримаса больше напоминала звериный оскал. — С парнем как отношения складываются? — Хршо, — прижимаясь разгорячённым лбом к прохладному стеклу, бормочу я, не обращая внимания на побелевшие костяшки пальцев учителя, когда тот с силой сжимает руль. — Как в школе дела? — Хршо, — я упорно стараюсь не сталкиваться с его взглядом и придавать своему голосу больше напускных безразличных интонаций, а Денис, не смотря на дорогу, а нагло шаря по мне взглядом, цедит сквозь плотно стиснутые зубы: — Ты что, брала уроки ораторского искусства у своего парня? Ты что-то ещё можешь сказать, кроме «хршо»? Я непонимающе смотрю на него, не зная, что от меня требуется конкретно, и почему Денис бесится на пустом месте. — Угу. — «Угу»? Серьёзно? — Денис хмыкает, кривя губы в усмешке, а затем серьёзно добавляет: — Твои вечеринки вряд ли закончатся хорошо. Сомневаюсь, что сегодня ты бы добралась до дома самостоятельно в таком виде, не вляпавшись в какое-то дерьмо. — Ну что ты, ты же сам назвал меня серой мышкой, помнишь? Разве на них обращают внимание? — я намерено припоминаю ему его же слова, удовлетворённо растягивая губы в усмешке, когда замечаю, как становится печальным его взгляд, и Денис только сильнее сжимает руль — попала в яблочко. — Знаешь, Вик, я никогда не мечтал выбить из кого-то всю дурь так, как из тебя, — я невольно перевожу на Дениса оторопелый взгляд, не веря собственным ушам. — Единственное, что меня останавливает, так это понимание того, что тебя воспитывала только мать, оттуда и всё твоё несносное поведение: слишком с тобой, единственным ребёнком, все носятся, поэтому так много поблажек. И в то же время я понимаю, что это один из действенных способов спасти тебя от самой себя, иначе ты, не понимая того, испортишь себе всю жизнь. Это признание стынет между нами холодом и отчужденностью, и кажется, что в салоне автомобиля моментально начинает веять ледяным холодом. Несколько мгновений я пытаюсь перебороть себя, чтобы не ткнуть его, человека, выросшего без родителей и не знающего, что такое семья и родственная поддержка, этим фактом, чтобы задеть хоть как-то. Хотелось сделать больно так же, как он сделал мне. Но в то же время я понимаю, что подобная перепалка причинит лишь боль и ему, и мне. Как часто человек говорит что-то лишь с целью обидеть и уже не может объяснить или оправдаться, навсегда оставив эту горькую ложь, деформированную, искаженную правду или же просто нелепое оскорбление, вставшее стеной между ним и собеседником. Вот и мне хочется сказать гадость, хочется отплатить Денису той же монетой… Но разве он виноват в том, что рос без семьи? Разве я, поступив с ним также, как он тогда, буду чувствовать себя лучше потом, когда эйфория от мести пройдёт, оставив после себя лишь пустоту и угрызения совести? Я тяжело вздыхаю, совладав со своими эмоциями, и, насупившись, решаю просто промолчать. — Ты боишься перемен, Вик, — это утверждение было столь неожиданным, поэтому я поднимаю на него непонимающий взгляд. — Как только я пытался тебя поцеловать, ты сбежала. Ты избегаешь ответственности за свои поступки, надеясь, что за тебя твои же проблемы разгребёт кто-то другой. Ты сейчас думаешь, что после того грёбаного урока моё отношение к тебе изменилось, поэтому и избегаешь меня эти чёртовы две недели. Но это не так, Вик… Мы с тобой друзья, — как-то неуверенно добавляет он, окинув меня быстрым взглядом, выражение которого я не успеваю понять. — Держу пари, ты даже с Антоном ведёшь себя иначе… — Друзья? — это единственное, что я услышала из его тирады. Ты, Денис, выбрал не ту тактику, потому что от твоих слов я вновь начинаю закипать, а от твоего желания помочь и как-то прояснить ситуацию мне хочется только топать ногами и ударить тебя что есть силы. Но, как ни странно, алкоголь не только развязывает мне язык, но и я чудесным образом умудряюсь высказать ему свою обиду, не переходя на оскорбления. — Ты серьёзно думаешь, что после того идиотского урока я до сих пор считаю тебя своим другом? По-твоему, друзьям можно делать больно, а потом вести себя с ними, как ни в чём не бывало? Это и есть твоё понимание дружбы, да, Денис? И ещё, чтобы ты знал, я не прощаю предательства. — Вика… — Я даже не буду тебя слушать! Останови машину! — шиплю ему я, когда мы оказываемся во дворе, соседствующим с моим. Но Денис даже не слушает меня. Руль, видимо, придётся заменить, потому что ещё немного — и пальцы учителя если не сломают его, то испортят уж точно. — Если честно, Вик, то в тот день мы оба были неправы, — начинает свою оправдательную речь Денис, когда мы останавливаемся у моего подъезда. — Но, согласись, если бы ты с самого начала сказала всё, как есть… Импульсивно я резко выскакиваю из грёбаной Ауди, бросая яростный взгляд на этого идиота, не в силах больше что-либо говорить, как-то реагировать. Боже мой, как хотела бы я доказать этому человеку насколько мне всё равно! Что вертела я его оправдательную речь, да и его самого. Несколько мгновений я смотрю на него разъярённым взглядом, едва сдерживаясь, чтобы не заорать на этого человека, портящего мне жизнь, чтобы он отстал от меня. Дал, наконец, возможность самой разбираться в своей жизни. Господи, да почему же меня никто не слышит? Почему не могут понять, что я устала от решений, которым я обязана повиноваться? Почему он думает, что знает больше о жизни, чем я сама? Как же мне отделаться от этого заносчивого идиота… Но, собравшись с мыслями, я останавливаю себя, всё же отдавая отчёт, что если бы он не нарисовался сегодня, вряд ли я бы вообще смогла вернуться домой. Проигнорировав его растерянный взгляд, я разворачиваюсь в сторону подъезда, на ходу презрительно бросая: — Иди на хуй, Кирсанов. Просто. Иди. На. Хуй.