Прости меня, моя любовь...

— Не жалеешь, что так рано из отпуска вышла? — Пока не знаю.       Не знает она. Она не знает! А вот контр-адмирал Булатов точно знает, что жалеет. Жалеет, что Багира вообще вышла из отпуска.       Когда он впервые после перевода в Северный КТЦ видит её на парковке с этой чёртовой красной помадой на губах, воздуха в лёгких начинает катастрофически не хватать. Раньше Батя думал, что так бывает только в глупых мелодрамах, которые страсть как любила смотреть его бывшая жена, ну, или когда что-то идёт не так при погружении. Там-то всё понятно. Непонятно только, почему сейчас, глядя, как капитан первого ранга Кошкина выходит из машины и приветливо машет ему рукой, он стоит и тупо хлопает глазами, не будучи в силах произнести ни слова. Она улыбается, подходит к нему и легко касается своими полными, выкрашенными в этот грёбанный алый цвет губами его щеки. И, о чём-то щебеча, идёт дальше, к лифтам. Булатов вычленяет из её речи только одно слово — «соскучилась». И эту красную помаду.       Он знакомит Багиру с Шумовым, Свердловой и Родионовым. И ему явно полагается думать о новых штабных офицерах, о новых бойцах, о новом месте службы. Батя думает о чём угодно, но только не об этом. Весь его разум занят кроваво-красным оттенком губ товарища капитана первого ранга. Когда он последний раз видел её такой? Да, наверное, никогда. Батя незаметно сжимает и разжимает кулаки. Кошкина, кто разрешил тебе эту красную помаду?! — Хорошо. Кто тебя ещё смущает? — Дана.       Батя только качает головой, пока женщина говорит что-то о том, что Лазарева «начнёт вертеть хвостом перед мужиками». И произносит это не вполне осознанное «Рыбак рыбака». Дана не начнёт. А вот одна рыжая кошка точно вертит, недовольно поджимая сейчас свои губы. Алые, как мулета, та самая красная тряпка, которой тореадоры размахивают перед глазами взбешённого быка. Контр-адмирал Булатов есть сейчас весь, как этот бык. Хочется схватить Багиру в охапку и стереть с неё эту чёртову красную помаду. И уж точно не тряпкой.       Пока они знакомятся с «Нерпами» Батя с треском проваливает попытки на это багряное зарево губ Кошкиной не смотреть. Нет, никто не заметил, но легче от этого не становится. Вопросов в голове крутится много, членораздельных — мал, мала, меньше.       Поступают сведения о терпящем бедствие неизвестном судне вблизи родных территориальных вод, и контр-адмирал с радостью хватается за эту — так вовремя — подвернувшуюся возможность отвлечься. Развивает бурную деятельность, без остановки меряя шагами командный центр, бросает совершенно идиотское «Не сутулься!» Свердловой, а в общем и целом надеется только на одно — не видеть, не видеть, не видеть, как Багира по старой привычке закусывает губу. Она просто задумалась, а Батя уже никогда не вытравит из головы эту красную помаду. — Обсудим это, если вы вообще что-либо найдёте.       Это уже выше его сил. Этот язвительный тон, адресованный Бизону, и этот короткий хмык, срывающийся с червлёных губ, доводит контр-адмирала до белого каления. Он ненавидит её красную помаду. Он ненавидит Кошкину. Он ненавидит собственные бессилие и силу, которые рвут его на части весь сегодняшний день.       До окончания операции Батя доживает с трудом. И, произнеся, наконец, спасительное — в первую очередь для него самого — «Вольно!» ребятам, вытянувшимся сейчас перед ним по струнке, быстро спускается по уличной лесенке вниз. Очень быстро, наверное, даже слишком, оставляя за собственной спиной и удивлённо округляющего глаза Бизона, и Багиру с её трижды проклятой багровой улыбкой. Не смотреть, не смотреть, не смотреть. Он больше не может. Он же просто убьёт её прямо на месте.       Служебная квартира, в которой даже включить свет не хватает сил, кажется единственным спасением от сегодняшней картины, до сих пор стоящей перед глазами. Он теперь не может ни спать, ни есть, ни служить — да ни черта он не может, кроме как думать об этой, мать её, красной помаде! Батя так и сидит в темноте собственной прихожей, как расстроенная первой двойкой пятиклассница, и, словно на кассетнике, прокручивает в голове губы Кошкиной. До исступления. До сумасшествия. До тех пор, пока эти алые губы вдруг не появляются прямо перед ним. — Какого чёрта?       С чертями контр-адмирала — почему-то — не знакомят. Его просто целуют. Резко, жадно, совсем не по-женски, размазывая по его собственным губам эту ненавистную красную помаду. И, только на одно мгновение оторвавшись, сообщают, что «У тебя дверь была открыта…». Батя неожиданно замирает. И ловит вдруг это глупое ощущение, что так «когда-то уже было», и тут же вспоминает — когда. Больше он так ошибаться не намерен. И поэтому — раз уж он всё-таки не свихнулся — в одно движение поднимается с казённой обувницы, на которой так по-глупому сидел всё это время, и впечатывает Багиру в противоположную стену, прямо в прихожей срывая с неё форменный китель. — Не смей больше красить губы этой грёбанной красной помадой! Не смей!       Булатов только сейчас перестаёт жалеть, что капитан первого ранга Кошкина вышла из отпуска.