Personal Sun

В декабре девяносто первого что-то незримо меняется. В декабре холодно, даже очень; снег хрустит под ногами, отчего неловко проваливаешься в сугробы по щиколотку; солнце блеском отражается на земле, совсем не грея, а колючий промозглый ветер забирается под куртку Эдди мурашками по коже, вызывая покалывания и лёгкий дискомфорт. Эдди домой спешит едва ли, хоть и знает, что его там ждут. Дома — какое тёплое слово, в самом-то деле — мама, излишек заботы и совсем нет свободы. Свобода. Такое желанное чувство, когда ты можешь делать то, что именно ты хочешь. Свобода — совсем призрачная — остаётся позади, там, за спиной, а впереди огромные сугробы и почти родной дом. Его там ждут. Но ждёт ли чего-то он? — Бип-бип, Эд, — да, ждёт. Именно этого и ждёт, ждал, будет ждать всю свою жизнь. А может, и не только этого. За спиной звучит хруст снега, тяжелое и горячее — обжигающее затылок и короткие волосы — дыхание, а после чуть хриплый смех. Рука ложится ему на плечо и даже сквозь куртку Эдди чувствует, какие у Ричи холодные пальцы. Эдди хочет сказать, чтобы Ричи носил перчатки, но не будет ли это смотреться слишком… слишком? Ричи выбирает свободу. И это его выбор (от которого, почему-то, становится совсем капельку больно). — Ричи… — вырывается с лёгким придыханием. Эдди закатывает глаза, но возмущаться не может, потому что за столько лет давным-давно привык. Ричи улыбается. Ричи, чёрт возьми, улыбается своей невозможной, красивой, очаровательной улыбкой, какой улыбается только ему, Эдди. И да, Каспбрэк действительно смотрит на то, как другим улыбается его Ричи. «Его Ричи» — звучит как-то слишком собственнически, немного наивно и отчего-то правильно. Эдди смущается. Тозиер берёт его ладонь в свои две, греясь мехом перчаток — мама не поскупилась на самые тёплые, — а сам Эдди только и может, что неловко застыть и смотреть на их руки. Просто на улице холодно, и щеки краснеют точно от ветра и мороза. — Эд, бро, ты же не оставишь своего друга на улице в такую погоду? Тем более, уверен, что твоя мама соскучилась по мне, — Каспбрэк чисто по привычке закатывает глаза, но поворачивается и идёт домой, негласно приглашая к себе. Ричи, конечно, понимает. Зимой девяносто первого очень холодно; Эдди обхватывает пальцами красную кружку с горячим чаем, хотя хочется кофе. Ричи сидит в тонком свитере, ест домашнее печенье Сони Каспбрэк и, кажется, совсем не чувствует того напряженного молчания Эдди. Ричи болтает без умолку, как-то резко переходя с темы на тему, а Эдди слушает в пол-уха, в открытую пялясь на тонкие губы. Эдди хочется их попробовать. И Эдди совсем неловко признаваться себе в этом. И Эдди пропускает момент, когда Ричи замолкает, внимательно разглядывая сидящего напротив парня, а потом… Потом он привстаёт и целует. Целует совсем мягко, нежно, почти целомудренно, отстраняясь через пару секунд. И улыбается. И выглядит таким довольным, что Эдди улыбается в ответ, встаёт и целует сам. Губы у Ричи… нереальные. Мягкие, тёплые, чуть искусанные и обветренные, они кажутся идеальными. И даже лёгкий — почти незаметный — запах дешевых сигарет не портит этот момент. Зима девяносто первого очень холодная. В декабре девяносто первого Эдди покупает для Ричи Винстон и вручает со словами о том, что так целоваться будет приятней. Зима девяносто второго кажется слишком прекрасной.