Пожиратель на полставки

      «В этом доме слышно, как дышит пыль.       Я среди тех, кем когда-то желал стать в юности, а теперь презираю. В мягкой постели, в доме, где мебель, по всей видимости, дороже, чем вся моя жизнь. Золото, шелка, фамильные гербы… Чистокровные. Они смотрят на меня с любопытством, как на редкий, опасный трофей. Одичавший маг, которого кто-то зачем-то спас. Наверное, думают, что я их должник. Или, хуже, — персонаж пьесы. Старой, вычурной, как и всё вокруг. И бесконечно пустой. А если где-то за стеной вдобавок заиграет ещё и арфа… клянусь, я разнесу всё в щепки.        Мне втолковали. Нельзя возвращаться. Пока не очистится моё имя, пока все предатели не будут изловлены.        Как не сорваться? Я тону в безумии, я на самой крайней грани. И если эти треклятые раны не прикончат меня раньше, я сойду с ума от любви к тебе. А я, быть может, уже и рад прикончиться, да ты вытянула из меня обещание.        Ты вытащила меня из лап смерти, вырывала у костлявой, как последний кусок хлеба. Всегда была упрямой, но то, как ты со мной поступила — низость!.. Или жертва? Не знаю. Я не знаю ничего, кроме того, что твоя мантия всё ещё со мной. И она пахнет дымом, пылью, кровью. И тобой.       Я всегда думал, ты для меня проклятие.       Нет. Проклятие — это твое отсутствие.       Амелия… Если я тебя потерял… Я сорвусь, я клянусь, я прикончу «своих», а потом «твои» устроят расправу. Ну и пусть, мне плевать. Я больше не свой среди предателей и впредь чужой среди преданных. Я ничейный, родная, если я тебя потерял…       Всё, что мне остаётся, это вспоминать и хотеть вернуться туда, где я тупой, как банка консервная, не знаю тебя, не вижу, не чувствую. Нет ещё ярких снов, где не звучит смех, и пока не тают льды.       Где ты проносишься насквозь, оставляя дыру в моем черепе, и душа твоя слепит, выжигает каждый темный уголок моей: никчемной, загубленной, одинокой. Где теперь даже луна греет зимой, где я тону в твоей лесной зелени, моей тихой гавани. И сгораю. Глупый мотылек, осмелившийся покуситься на солнце. И мне не хватает жизни — о, как не хватает! — чтобы признаться тебе в той любви, что я испытываю.       И как ты только её выносишь? Настоящая одержимость. Я не могу, не могу с нею справиться! Уже кричу и вою внутри себя. Оставь же меня, уйди из меня, я больше не могу жить тобой! Пожалуйста! И умираю. От тоски. От усталости.        Пожалуйста! Не вздумай послушаться. Не оставляй меня никому, не прощай меня никому и даже не смей прощаться.       Я приму, я всё приму. Я умею терять — я делал это всю жизнь.       Только не молчи.       Твоё молчание — это хуже, чем смерть.       И всё же клянусь… Я тебя заслужу. Я тебя отвоюю. У всех недругов и друзей, у всех дней, ночей, часов, минут, секунд. У всех времён. Только дождись меня, милая, ты моя жизнь, мой яд, моё помешательство. Почти сбывшаяся самая сокровенная мечта. Желание. Моя надежда, моя исповедь и благословение.       Проси всё, чего хочешь, я всё пообещаю, всё решу, всё выполню; построю дом, наш собственный дом, где я твой, где ты моя, только моя, нежная, страстная, да вообще любая. Где нам повезло, где мы переждём, переживём и просто состаримся. Ты ведь так хотела просто состариться. Где буду беречь тебя от этого несправедливо жесткого мира, от сезона дождей, холодных ночей, от тёмных и светлых людей, от боли, от горестей. Где буду беречь тебя, если захочешь, даже от самого себя.        И если ты читаешь это — живи. Хоть как-то. Хоть пока без меня.       Но если можешь, то, молю, спаси нас ещё раз. Спаси меня ещё один последний раз…       Если время вновь соизволит развернуться к нам лицом…       Найди меня.       Если где-то, в этом или любом другом времени, ты ещё дышишь…       Вернись ко мне.       Если же нет… знай, я твой. Всегда твой. Во всех и на все времена.

С.»

***

      Когда меня попросили засвидетельствовать смерть Повелителя, я удивился. Перечитал несколько раз письмо, выведенное размашистым почерком Кингсли, несколько раз ругнулся, но всё же взялся за ответное письмо.        Уж не знаю, какой являлась причина в действительности. То ли министерству необходимо было убедиться, что Повелитель мёртв и на сей раз навсегда. То ли лишний раз позлорадствовать. И уверен, что не только над Тёмным Лордом… Надо мной ведь тоже можно поглумиться? Совсем тихонечко, ненавязчиво, чтобы не расслаблялся. Ведь вот он я, специалист по теме смерти, как её переживший и приносивший… Отличный шанс для грехоискупления.       Однако нужно было уже перевернуть эту страницу моей жизни. И я согласился.       Азкабан, пусть и прошедший обязательную дезинфекцию от дементоров, остался практически таким же, каким я видел его несколько лет назад. Здесь по-прежнему было холодно, промозгло и сыро, и я почти сочувствовал заключённым, которые наверняка изнывали от жутких болей в простуженных суставах.        Вместо летающих трупов, завернутых в чёрные простыни, по тюрьме теперь передвигались вполне себе живые человеческие надзиратели. Я испытывал неловкость из-за необходимости общения с ними. Мне казалось, едва я отворачивался, уводимый дальше по узким коридорам, они глумливо хихикали мне в спину, представляя мой длинный нос за стенами одной из камер. Возможно, я ошибался, что совесть у меня всё-таки имелась. А, возможно, какая-нибудь пустующая комната незаслуженно тосковала по одному постояльцу.       Кингсли, кстати, новый министр магии, провёл меня через лабиринт из коридоров и лестниц в маленькую комнатку на самом нижнем ярусе тюрьмы, слабо освещённую и обставленную минимальным количеством мебели. В центре стоял, перетягивая на себя всё внимание, стальной блестящий стол. На нем лежало тело, скрытое белой простынёй.        Здесь пахло так же, как тогда, когда я разбил всю свою коллекцию мёртвых слизней в моём старом кабинете. Формалином и смертью. Эти запахи тронули во мне болезненные воспоминания, и я поморщился, снова подумав о простаивающей за зря камере.        Бруствер что-то сказал, сделав жест рукой, и из тени выплыл человек в таком же белом халате, что и простынь, которую он снял. Я не запомнил лица этого человека, зато запомнил на всю оставшуюся жизнь другое.        «Он больше не Повелитель», — первая мысль, которая пришла в голову при взгляде на безносый череп, обтянутый кожей. Он больше не Повелитель, и уж точно больше не Лорд. Глаза его, скрытые за прозрачными веками, больше не отливали рубиновым красным. Передо мной лежала серая, почти высохшая мумия. Всё, что осталось от некогда могущественного мага.       Я ощутил брезгливое превосходство. Такое же, когда смотришь на пьяницу, растянувшегося на льду в тщётных попытках подняться, и проходишь мимо, потому что знаешь, что во всех своих проблемах виноват он сам.        — Он не ел ничего с тех пор, как поступил сюда, — объяснил Бруствер. — Уж не знаю, как протянул все эти три месяца.       А ел ли он вообще? Этим вопросом я задавался не один десяток раз. Я никогда не видел его за трапезой. Эльфы-домовики не приносили ему ужин в комнату, и уж тем более, я никогда не видел в его руках серебряных кубков или блестящих хрустальных бокалов из дорогих сервизов Малфоев.       — Думаю, ему не нужна была еда после ритуала, — ответил я, не поднимая глаз. — По крайней мере, в таком виде, к которому привыкли мы.       Бруствер посмотрел на меня с противоречивой эмоцией. В его глазах отразился ужас от предположений, которые он успел выдвинуть у себя в голове, а затем скорбное облегчение, что этот кошмар наконец закончился.       — Что Вы хотите от меня услышать? — спросил я. — Зачем я здесь?       — Я должен убедиться, что он больше не вернётся, — ответил Кингсли. — Что больше ни один волшебник Британии не будет вздрагивать при упоминании его имени.       И хочешь, чтобы гарантом этого выступил я. Я чуть было не рассмеялся от абсурдности ситуации.        — Он мёртв, — озвучил я с отвращением, как будто выплюнул волос, случайно попавший в рот. — Но Вы позвали меня не для того, чтобы слушать очевидные вещи.       Я грохнул на стол портфель, который принёс с собой. Разложил инструменты. Ассистент передал мне записи расследования ещё самой первой смерти Волан-де-Морта, которые я запросил.        Дело меня увлекло, но лишь настолько, насколько в этом была необходимость. Кингсли молча наблюдал, пока я делал соответствующие замеры, но вскоре даже он не выдержал гнетущей тишины:       — Северус, я должен задать один вопрос, раз уж наша личная встреча всё же состоялась.       — Я не стану работать на министерство, — отрезал я, предвосхищая вопросы, которыми мучил меня Кингсли далеко не одну неделю. — Можешь даже не просить.       — Северус, я хочу создать абсолютно новый отдел, который будет находить и купировать в зародыше тёмных магов, не дав им испробовать силы, — с жаром заявил он. — Этот отдел будет существовать для того, чтобы свести к минимуму подобные случаи. Сколько тёмных магов гуляет на свободе? А скольких ещё мы не поймали?       — А скольких отпустили, — вставил я.       Кингсли нахмурился, но безо всякой враждебности. Разумеется, многих примкнувших к Волан-де-Морту освободили. Да и как ты посадишь добрую половину магической Британии? Не все отделались легко, так, чтобы без последствий. Однако многие попросту воспользовались связями. Всё-таки, надо отдать Волан-де-Морту должное, вербовал он исключительно влиятельных людей.       И как бы мы не старались изменить мир, деньги всегда стояли чуть выше министра магии.       — И как бы то ни было, — сказал этот самый министр. — Я не вижу кандидатуры на пост главы этого отдела лучше, чем ты.       Я тяжело вздохнул, снимая резиновые перчатки.       — Не могу не признать, что идея хороша, даже слишком хороша, — ответил я. — Но эта должность подразумевает в себе, что ты будешь постоянно изучать Тёмные искусства, следить за новинками в их сфере. А я зарёкся использовать тёмные силы. Я не хочу… я утратил всякий интерес. Мне кажется, с меня выйдет большая польза, если я останусь в Хогвартсе. Чтобы, как выразился ты, «купировать в зародыше» потребность в изучении Тёмных искусств у детей, а не искать выродившихся из них чудовищ.       Кингсли не нашёл что ответить. Почесал свой лысый затылок и неожиданно выкатил на обозрение счастливую улыбку, показавшуюся такой неправильной, если вспомнить, для чего мы собрались.        — Что-то в этом всё же есть, — сказал Кингсли, словно обращаясь к себе. — Может, я и ошибался. Может, лучшей кандидатуры мне не найти именно на пост директора Хогвартса.       Я прокашлялся. Полутемнота кабинета скрыла вдруг порозовевшие щёки.        — Если позволите, министр магии, я готов огласить свою оценку, — сказал я, вернув голосу деловой тон, и с одобрительного жеста Кингсли продолжил: — Тело, служившее сосудом для осколка души Тёмного Лорда, действительно, мертво. Да, в нём ещё присутствуют отголоски магии, однако это ничего не значит. Остаточную магию можно найти и в любой расколдованный безделице. Учитывая всю информацию, что нам предали портрет Дамблдора и Поттер, крестражей, то есть, якорей, удерживающих его душу в нашем мире более не осталось. Поттер, пусть и не без помощи, уничтожил их все. Уничтожил он крестраж и в себе, вновь чудесным образом оказавшись живым...        Я едва удержал себя от того, чтобы не закатить глаза.       — Меня интересует, — спросил Кингсли, небрежно указав на тело, уже вновь скрытое простыней, — может ли он снова стать духом? Призраком? Я так понимаю, он был в подобном состоянии и в прошлый раз, пока готовил себе новое тело.       — Нет, не может, — без раздумий ответил я. — Сложно подобрать точное слово, которое описало бы его тогдашнее состояние. Он не был призраком, но и полтергейстом назвать его трудно. Когда осколки его души были заключены в сосуды, он ещё мог хоть как-то держаться за этот мир, сейчас же… Расспросив многих приведений Хогвартса, я могу заверить, он мог бы стать призраком даже после первой смерти, но… он расколол свою душу. Осмелюсь предположить, что, для того, чтобы стать призраком или таким полтергейстом, как Пивз, нужна «цельная» душа. Да и якорей, удерживающих его душу в этом мире не осталось, так что, вероятность того, что он снова возродится ничтожно мала. Однако, несмотря на все прозвучавшие сегодня заверения, я всё же настоятельно рекомендовал бы сжечь тело… И Вы сами знаете в каком пламени.       Кингсли кивнул, на этом и закончили. Я упаковал свои инструменты, и министр проводил меня в кабинет с камином, откуда можно было переместиться. Я уже собирался зачерпнуть горсть летучего пороха, как Кингсли вспомнил:       — Кстати, о твоей недавней просьбе… — он принялся растирать шею; вид его сделался виноватым. — Маховик, что ты просил меня найти, мы нашли…       Я нахмурился, стал заламывать пальцы в ожидании ненавистного «но». Всегда есть место быть «но». Не может же идти всё так гладко.       — Мы пробили серийный номер, маховик действительно не пострадал при том самом «большом» погроме в министерстве, поскольку находился в пользовании у волшебника, — продолжал Кингсли. — Мы связались с этим волшебником и изъяли маховик, а также проверили на исправность, как проверяем все маховики, возвращающиеся в министерство, особенно сейчас, когда они на вес золота. Но, Северус… Боюсь, что тот маховик, который тебе нужен, испорчен.       — Испорчен? — переспросил я.       — Не могу сказать точно, как это вышло, — ответил Кингсли. — Неосторожное обращение, или маховик был попросту поврежден при транспортировке…       — Он у тебя с собой? — перебил я.       — Да, но я взял ещё один, на случай…       — Нет, мне нужен именно тот.       Кингсли вынул из нагрудного кармана золотистый механизм и протянул мне. Я нетерпеливо выхватил его, повернулся на свет, стал рассматривать его со всех сторон.       — Северус, такой маховик опасно использовать, — сказал Кингсли. — Никто не знает, какие последствия могут…       Он замолчал, прервавшись на полуслове, когда я вынул из кармана «свой» маховик, сверяя различия. Кингсли не был глупым человеком и, наверное, получил назначение министром за заслуги.       Он подошёл ближе. Мы переглянулись. Слова здесь стали бы излишни.        Ведь трещины на обоих маховиках оказались абсолютно идентичными.

***

      Война была окончена.        Новый мир? Вряд ли. Всё просто стало медленно приходить на круги своя. Министерство? Да, полетели головы, сменились верхушки. На место плохих людей пришли… думаете, хорошие? Нет, пришли просто «другие». Чего от них ожидать покажет лишь время.       Зато она перестала мне сниться. Считаю данный факт своим главным послевоенным достижением.        Не обошлось, правда, и без последней, «прощальной» загадки.       Я отставил её на полку в своём кабинете, и едва шкатулка заняла своё место, в части, где вставляется ключ, вспыхнул циферблат. Золотой и полупрозрачный он был сделан словно из густого тумана или песочной пыли — такая привычная магия Амелии. Единственным, чем эти часы отличались от обычных, были стрелки, ожившие в обратном направлении.        Начался отсчет. Я подумал, что шкатулка откроется, когда выйдут обозначенные двенадцать часов, но стрелки, будто усмехнувшись, взошли на новый круг. Не остановились они ни на новый день, ни через неделю и ни даже через месяц.       Зато случилось это в середине ноября. Конец года, я работал на износ. После войны и всех разбирательств меня не уволили с должности, однако назначили испытательный срок. Не то, чтобы меня сей факт обидел… Вернее будет выразиться, подстегнул.       Поначалу Совет Попечителей поднял вопрос о закрытии Хогвартса, пока замок не будет полностью восстановлен после причиненного во время битвы ущерба. Однако родители учеников подняли скандал, и пришлось пообещать, что Хогвартс вновь примет детей в свои объятия уже во всё тот же роковой год.        За одно лишь лето усилиями преподавателей, особенно деятельных родителей и даже некоторых старших учеников мы восстановили по минимуму все необходимые для занятий аудитории и классы. В октябре мне всё же пришлось нанять бригаду строителей, чтобы практически заново возвести наиболее пострадавшее Северное крыло.        Но впереди была ещё куча работы: предстояло реставрировать почти все башни и провести отделочные работы, чтобы замок наконец перестал походить на заброшенный. Да и не сказать, что до войны школа была в наилучшем состоянии.       Перед Рождеством Хогвартс получил внушительное пожертвование, сделанное моим дорогим чистокровным другом, семью которого я, можно сказать, сберёг от тюрьмы. Разумеется, Малфоев лишили всех почестей и должностей, запретили даже на несколько лет доступ к госслужбе, однако, уверен, их эта неприятность не слишком расстроила.       Малфой спросил: «Как тебя благодарить?», а я сказал, помоги моему делу. Вот он и помог. Так помог, что я смог обновить всё оборудование и инвентарь для занятий, закупил новую мебель для спален учеников и гостиных факультетов и даже выделил несколько жалований, чтобы нанять больше преподавателей.        Впереди предстояло выполнить ещё столько планов. Не выходило из мыслей ввести в эксплуатацию заброшенные ещё до войны помещения. А идея возвысить Хогвартс, вывести его на международный уровень, так и вовсе прочно засела в моей голове.        Не хотел бы хвастаться, но, похоже, я наконец нашёл своё место.       Но я отвлекся… Итак, про загадки. Одним ноябрьским вечером я вновь засиделся допоздна в своём кабинете, развивая предложение одного знакомого вам русского друга (да, я уже привык использовать это слово). Капитанов предложил обмен студентов на постоянной основе. Уж очень понравился юному князю сей опыт. Разумеется, на этот раз без последующих войн, но, как выразился сам Капитанов, «Можем и повторить».        В тот момент идея ещё сравнивалась с мечтой. Однако начало было положено. Князь уже вёл переговоры с директором Колдовстворца, русской магической школы, а что до Дурмстранга… На мой вопрос Капитанов ответил, усмехнувшись: «Подожди». Что бы это не значило.        И я как раз выводил вопрос, а что это, чёрт возьми, значило, как шкатулка, о которой я, к своему стыду, успел позабыть, звякнула тонким колокольным звоном.        Я тут же поднялся. Остановившиеся часы несколько раз мигнули, а затем исчезли. Пришёл в движение замочный механизм. Внутри неизменно звенело и дребезжало. Наконец что-то щёлкнуло, крышка приоткрылась, и из шкатулки полился мягкий серебряный свет.       Я немедленно перенёс шкатулку на стол. Устроился в кресле, выравнивая ни с того, ни с сего участившееся дыхание. Директора и директрисы зашептались, но я точно и не слышал их.       Почему сейчас? Если бы ушёл спать раньше, увидел бы, как она открылась, или обнаружил лишь к утру? Ведь это уже вошло в привычку. Смотреть на неправильные часы, шедшие только по понятному им времени. Думать и гадать, а что внутри?       А внутри конверт. Не подписанный ни одним символом. (Потому что и без этого понятен получатель?) Её палочка из гибкого грабового дерева. (Откуда у неё вторая?) Её маховик, опустевший, сломанный. И множество склянок с её… воспоминаниями?        Я медлил, долго откладывал. Пытался разобраться сам. Не смог. Итог: открыл письмо.       И вот я вновь, многим-многим позже, в своём кабинете, перечитывал этот текст в который раз прежде, чем сжечь последний мост не отпускающего прошлого.       «Я вдруг обнаружила, что с некоторых довольно очевидных пор ненавижу писать письма. Они все будто бы дышат обреченностью. Быть может, потому что я неизменно в них прощаюсь? И всё же, прошу: не считай эти строки письмом. Считай их моим откровением.       Я так боюсь, Северус. Я так боюсь потерять, упустить, не успеть. Я тебе в этом много раз признавалась.        Если бы знала, во что вляпываюсь… Скоро поймешь, ты меня предупреждал. Впрочем, кого я обманываю? Я всё равно поступила бы так же и сотню, и тысячу раз. Единственное о чём жалею, что не пошла наперекор, не настояла не скрываться. Чтобы мы с тобой, любимый Северус, встретились чуть пораньше. Я ведь почти согрешила, почти поддалась. Как это прекрасно, ты меня нашёл, увидел, разглядел, почувствовал? И как бездонно больно…        А помнишь наши первые попытки свиданий? Будто два подростка, такие неумелые, но требующие сразу всё и вся от мира, вечно бунтующие. И почему нам обоим казались эти отношения безнадежными? Я загружу тебя банальностью, но мы ведь как две половины утерянного целого. С виду разные, но идеально друг другу подходящие.       Ты сказал «люблю», и я поняла, у меня нет и шанса. Я не смогу тебя «не полюбить», как и не смогу полюбить другого.        Мерлин, зачем мы вообще друг другу были даны, если всё это всё равно не навсегда?       И всё же, спасибо, что ты у меня есть. Я люблю тебя. Глубже, чем просто описать словами. Люблю и буду любить до последнего вздоха».       Я отложил письмо на мгновение. Прикрыл глаза, силясь представить, как Амелия всё это писала. Как в задумчивости хмурила брови, кусала губу, как проворная слезинка всё же сошла с её бледной щеки…       «Сейчас, когда всё, что нужно было сказать, сказано, я могу с чистой совестью и без тени лукавства заявить: теперь ты знаешь обо мне всё.        В моей памяти остался лишь один секрет. Прости за всю эту таинственность, что я вокруг себя создавала — это была необходимая мера предосторожности. «Всему своё время», — кажется, так говорят маглы.       Что ж. Тебе наконец открылась шкатулка. Наверняка ты гадаешь, почему я оставила именно эти предметы и никакие другие? Моя палочка, маховик, и не знаю, успела ли передать тебе мантию. Так или иначе найди и её…»       Я выдвинул ящик стола. Завернутая в пергаментную бумагу мантия-невидимка ожидала в моём столе своего часа.       «Видишь ли, эти предметы я принесла с собой из будущего. Их не должно существовать в этом промежутке времени. Это нечестно, раздваивать один из Даров Смерти, однако мне были уготованы свои Дары. Мои собственные Дары Времени. Время может быть очень щедрым, когда ему это выгодно.        Вот и сейчас, когда будущее уже совсем рядом, буквально рукой подать, мы должны лишь набраться сил и войти на его территорию. И я приду…»       В моём кармане мантии почувствовалось дребезжание. Я отвлекся от чтения, чтобы вынуть зеркало, по которому когда-то, казалось бы так давно, переговаривался орден.       — Северус, это произошло! — в зеркале показалось взволнованное лицо… Гарри Поттера. — Всё, как Вы и говорили! Она здесь!       — Началось, — вздохнул я.        — Всё идёт согласно плану, — сказал Поттер, готовящийся в скором времени стать аврором. На фоне был слышен низкий голос министра, раздающего последние наставления коллегам. — Мы оцепили деревню, жители предупреждены и не выйдут на улицу сегодня.       — Куда она направляется?       — Вышла из дома, идёт по главной улице к памятнику.       — Чудесно, держите меня в курсе.       Я захлопнул зеркало. Снова взял бумагу с её монологом в руки.        «Да… я приду, но, прости, снова пройду мимо. Наверное, такова моя участь — всегда быть прохожим. Когда раздавали будущее, я тоже прошла мимо. Так уж вышло. Ты ещё пытался вклиниться, утащив меня за собой, а я…        Запуталась. В страшной, головокружительной паутине времени. И хотя потребовалось много времени, чтобы разобраться, что я натворила, счастье и толика везения, мне всё же удалось выпутаться.       Я прибыла из будущего с двумя волшебными палочками. Одну, свою, я вытащила из собственной могилы в будущем, вторую — для меня нашел Кикимер. К сожалению, вторая бесследно исчезла вместе с Сириусом и именно поэтому она нужна мне снова. Если я права, если я правильно научилась понимать время, оно поможет тебе найти и её, как и в случае с маховиком. Просто попроси Кикимера принести тебе новую».       Так и произошло. Незадолго до всего случившегося в моем кабинете побывал бывший домовик Блэка. К сожалению, я не смог проверить принесенную им палочку на идентичность, однако легенда Кикимера, где он достал её, удивительным образом сошлась с воспоминанием Амелии.       — Кикимер стащил у грязного простофили палочку и принёс директору, — сказал эльф, скривившись в несуразном поклоне. Я попросил его уйти, и домовик вернулся к работе на кухне.       «Так или иначе, не палочки самое важное в моей шкатулке секретов, не маховик и даже не Дар Смерти.        А мои воспоминания.        Ты не должен их увидеть, как и знать о них, но я всё же позволю себе эту маленькую шалость. Мне кажется, если я с кем-то не поделюсь, то сойду с ума. Или, быть может, уже сошла? Моя голова пухнет от рассуждений.        Однако я не знаю, можно ли принимать за правду то, чего не произошло и не произойдёт никогда. Поэтому, прошу, не воспринимай то, что прочтёшь и увидишь, за истину. Истины… её просто нет…»       Вскрикнула горгулья, уведомив о новом посетителе. Я встал, одёрнув мантию. Взмахнул палочкой, и все портреты директоров и директрис, их шорохи мантий, покашливания, чихи и всяческие переговоры исчезли. Плотная стена иллюзии скрыла и картины, и издаваемые ими звуки, и даже спящего Дамблдора за моей спиной.       Послышался стук в дверь, которая сразу же отворилась по моему велению. Колотящееся сердце заглушило кряхтения завхоза Филча, вошедшего в кабинет.       Смешно подумать, но нервничал я, точно школьник перед первым экзаменом.       — Вот, очередной нарушитель спокойствия, — с раздуто-гордым видом проговорил Филч зазубренную речь, — гриффиндорцы всё никак не успокоятся.       Он отступил в сторону, и я пожалел, что решил встречать гостей стоя.        Как и обещала, она действительно пришла. Такая же, какой предстала передо мной, когда я её нашёл. Совсем юная и совсем иная. С рыжим водопадом волос, которые она отрежет вскоре. А «вскоре» ли? Ведь это, казалось, случилось так давно. Мерлин, если я не могу подобрать даже время, в котором описывать её, то каково же было ей? Неправильной девушке, живущей по неправильному времени.       — Вы свободны, мистер Филч, — сказал я; голос не дрожал, но уж очень походил на уставший.       Завхоз ещё немного покрутился, неловко переступая с ноги на ногу, ища в моих глазах одобрения, но я нетерпеливо дернул головой, и он тотчас же ушёл.       А я остался бороться одновременно с двумя желаниями: потрогать её и сбежать. Хотя должен был испытывать победное превосходство или хотя бы человеческую радость, ведь — наконец-то! — я знаю всё, а она, в кои-то веки, — ничего.       «Будущее изменчиво, это правда, однако кое-какие вещи должны оставаться неизменными.        Я появлюсь в январе тысяча девятьсот девяносто девятого. Это событие, как константа, останется неизменным. Однако обстановка вокруг поменяется. Надеюсь, к этому времени наш общий враг уже будет повержен, уверена, уж мы-то приложим все усилия…»       — Северус?       Её голос вывел меня из транса размышлений. Испуганный взгляд зелёных глаз уже обежал кабинет и теперь пытался храбриться, застыв на мне.        — Здравствуй, Амелия, — сказал я. — А я тебя… ждал…       Страх в глазах сменился любопытством.        Пока я подходил ближе, она не шелохнулась, не сдвинулась с места. Я был почти уверен, что идея бредовая. Для этой Амелии всё ведь только начиналось. Я не доказал свою верность, преданность. Я… не заслужил её любовь.       Разве можно ли любить кого-то настолько, чтобы всецело довериться? Полностью отпустить штурвал, вверив в чужие руки свою жизнь?       Я протянул ей руку.        И она её безоговорочно приняла.        Оказывается, любовь не нужно заслуживать. Оказывается, любят… Любят просто так.       «Я никому не доверяю настолько, насколько я доверяю тебе.        Северус, я доверяю тебе себя.        То, о чём я тебя прошу, будет казаться невозможным. Однако, знаю, у тебя получится. Покажи мне воспоминания, которых нет. Заставь меня поверить в то, чего никогда не происходило. Дай мне ровно столько подсказок, в скольких я нуждаюсь.       Ты — мой свет, мой маяк во тьме. Возьми меня за руку, стань моим проводником, как стал им в будущем, которое мы изменили. Которое мы способны изменить только вместе.       Если я права, если и вправду научилась понимать время, оно поможет, всё расставит по местам…»       — Северус… — сказала Амелия. — Я не понимаю… Что это значит? Как всё, что ты мне рассказал, может быть правдой?       У меня имелся заготовленный ответ, и я был полностью готов к тому, что сейчас произошло бы. Однако я тянул время не потому, что мне было тяжело прощаться или отпускать её. А потому, что она — моя болезнь. И как бы Амелия этим письмом не пыталась излечить меня, мою ужасно больную душу, ничего не получилось.        — Конфундус!        Заклинание вышло сильным, но ведь и в этом деле нельзя допустить осечку. Её изумруды чуть помутнели, показались пустыми стекляшками как из-под бутылок. Ноги пошатнулись, но я успел подхватить Амелию прежде, чем бы она упала.       — Слушай меня, слушай, — сказал я сбивчиво, одурманенный близостью. Ничего пошлого, всё невинно, прямо как её глаза. — Эти воспоминания… они твои.       Я повернулся, всё ещё поддерживая Амелию за талию. Вынул палочку свободной рукой, заставил чашу Омута Памяти подлететь ближе и потянул из неё первую серебряную нить.       — Ты будешь думать, что прожила всё это,  — сказал я, направив воспоминание к виску Амелии. Оно «втянулось» так, будто бы просто встало на своё законное место. — Ты будешь думать, что в будущем победил Волан-де-Морт. Поэтому ты захочешь вернуться в прошлое, захочешь всё исправить. Но ты забудешь всё, что происходило в этой комнате, забудешь, что это я тебе их показывал, забудешь Омут Памяти. Ты будешь помнить только то, что попала в ужасающее будущее, в котором победил Волан-де-Морт.       Так странно было видеть, как воспоминания вкладываются в голову. Никогда такого не делал, но в который раз убедился: с Амелией странно всё, но и возможно всё.        Я ещё долго говорил, запечатывая память девушки, чтобы ни я, ни Дамблдор и ни сама Амелия не смогли найти лазейку и снять Конфундус. К тому времени, когда я отдал мантию-невидимку, её грабовую палочку и палочку, что нашел домовик, а также «новый» маховик, Амелия уже почти пришла в себя.        Она провела всего лишь ночь в будущем, но прожила три месяца. Как такое возможно? А чёрт его разберёт. Я давно уже сдался в попытках понять эту женщину.       Я отпустил её, отошёл, отвернувшись к окну, и задумался, вперив взгляд в тёмное небо, вспоминая заученные наизусть строки.       «Время — это река, которая передвигает камушки в своём потоке, и мы, Северус, мы даже не камушки. Мы песчинки в его круговороте. Нужно подчиниться, плыть по течению. Эта сила несчетно сильнее нас.       Однако… Кое в чём мне всё же удалось разобраться. Это всегда было на виду. Одна такая важная и очевидная вещь, ставшая почти что фатальной для меня.        Когда я прокрутила маховик, создалась точка. Начальная, конечная, контрольная… называй, как хочешь. Из которой я обязана отправиться и в которую обязана вернуться.        Первый закон времени. Наверное, эту инструкцию должны выдавать к каждому маховику, но у меня, к сожалению, таковой не было. Эту, казалось бы, очевидную правду мне пришлось собирать по крупицам. Возможно, потому что это был мой первый опыт путешествия с маховиком, возможно, потому что столь далекое будущее стало для меня столь далеким прошлым.        Министерство при выдаче маховика предупреждает лишь об одном: во время путешествия нельзя встречаться со своей копией. А я была не вписана в историю, а потому и клона из прошлого у меня нет. Вернее, он есть, но лишь на том крохотном кусочке будущего, который я успела захватить…       Ты ведь уже всё понял, не так ли? Ты всегда понимал меня так, как никто другой.       Говорят, счастье страшит сильнее, чем горе. Я знаю тебя слишком хорошо, Северус. Ты будешь страшиться счастья без меня. Будешь отрицать, упрямо твердить, что истинная любовь не способна на измену. Что забыть — значит предать. Что глупец тот, кто придумал фразу «если любишь, отпусти».       Но ты должен меня отпустить, Северус. Ведь чтобы наша с тобой история началась, ты должен вернуть меня назад…»       Моя жизнь была никчемной и пустой. Я считал себя плохим человеком и прилагал все усилия, чтобы другие считали меня таковым. Наказывал себя одиночеством, намеренно не подпуская никого, чтобы не становиться близкими, чтобы в последствии не винить себя за то, что не смог спасти.        И вот она, сломавшая напрочь все правила и установки, которые я годами в себе взращивал, беспардонно вторглась в моё существование. И я стал испытывать такие чувства, в существование которых даже не верил. И знал одно: не изменился я, остался тем же, но она каким-то невообразимым образом вытащила наружу всё самое лучшее, что было во мне. Рассыпала, точно конфетти, все мои внутренности. И я больше не буду прежним. Просто не смогу быть другим.       И должен. Я должен отпустить её сейчас, чтобы научиться любить её снова.       — Северус? — наконец она окончательно пришла в себя после сильного Конфундуса.       — Уходи, — сказал я; к своему неудовольствию, пришлось отыгрывать последнее воспоминание из «её будущего».       — Северус, — позвала девушка, — прошу, повернись ко мне.       — Ты получила всё, что требовалось. Теперь же, просто уходи.       Девушка обошла меня, заслонив пышной медной шевелюрой мой напряжённый взгляд, и дотронулась до моей руки, почему-то так же, как и в её воспоминаниях, оказавшейся сжатой в кулак.       — Спасибо, — вымолвила она чуть слышно и, привстав на цыпочки, прижалась своими губами к моим.       Я не растерялся, знал, чем всё кончится. Однако не мог оторвать взгляда от подрагивающих ресниц на прикрытых веках, от хмурящихся бровей на веснушчатом лице.       Ей же едва исполнилось семнадцать, откуда в ней уже была эта борьба до помешательства? Зачем она так рьяно рвалась в бой, стремилась победить? Даже если вокруг не было ни единой правды…       Когда Амелия отстранилась, побагровев щеками, она вымученно улыбнулась и прошла на середину кабинета. А накинув на себя серебряную ткань, так вовсе — совсем исчезла.       — Амелия? — позвал я.       — Да?       — Не погибни снова, — наказал я; почему-то эти слова казались самыми важными. — Второй раз этого я пережить не смогу.       — Не дождёшься, Снейп, — выдавила она из-под мантии-невидимки и теперь исчезла вместе с голосом.       «Я уверена, что любовь дается лишь однажды. Наша с тобой любовь особенная, и я не верю, что она способна закончиться. Мы обязательно встретимся ещё.        Я вернусь к тебе, а ты вернёшься ко мне. Время — это река, а мы в ней песчинки. Однажды, мы наконец друг друга нагоним и поплывём по его течению вместе.       Ну вот и всё… Мой чемоданчик секретов абсолютно пуст. Я не хочу прощаться банальщиной. Поэтому дописываю этот монолог, и иду к тебе… Нет, возвращаюсь к тебе.       Вот и сейчас... И когда-либо ещё. Я всегда буду возвращаться к тебе».       Поначалу я стоял даже не шевелившись. Боялся, что, если дрогну, то рассыплюсь. Всё это и так походило на сон. Вдруг я что-то испортил? Сделал не так? Тогда жизнь перевернётся?       А была ли то жизнь вообще? Так… всего лишь отблески. Столько ран, рубцов и шрамов, и вот сейчас всё… зажило?        Я сделал глубокий вдох. Снял иллюзию пустого кабинета: тот сразу взорвался гомоном голосов. Из того, что я понял, голоса радовались. И я тоже радовался. По-своему, правда, внутри, а затем вспомнил… И сорвался с места.       Вылетел из кабинета, пропуская по одной-две ступени винтовой лестницы, выскочил в коридор, почти столкнувшись с МакГонагалл, чуть не снес декана с ног.       — Всё потом! — рявкнул я, даже не выслушав вопрос.       Я не увидел её лица, но почувствовал, как в спину врезалась улыбка. И вообще все преподаватели, на которых я натыкался, улыбались.       Мы не говорили ученикам, что должно было случиться в эту ночь, и без того слишком много людей вовлеклось само собой во всё это действо. Однако те преподаватели, которые следили, чтобы коридоры оставались пустыми, завидев меня, улыбались этими понимающими до тошноты улыбками.       И вот я наконец достиг цели своей непредвиденной пробежки. Пульс можно было даже не считать — лимит превышен. Теперь-то уж не медлил, сразу ворвался в комнату. Дверь с грохотом ударилась об стену.        В спальне пусто, кровать застелена, а в камине истлели все угли. И только из-за спинки кресла выглядывали рыжие волосы по одну сторону, а по другую — свешенные ноги. Спасибо, что она ненормальная, что не умела сидеть, как все люди. Иначе я прямо здесь с ума бы выжил.       А подходя к ней ближе, не знал, что делать. Смеяться ли? Или разрыдаться? Ведь всё закончилось, понимаете? Закончилось.       Склонившись, я просто обнял её. Она не вздрогнула, ничего не спросила. Только немного глубже вдохнула сквозь сон, словно узнала меня не умом, а кожей. Просунула руки под мою мантию, ладонями вычерчивая на мне границы дома — того, в котором ей хотелось остаться.       Я наклонился ниже. Наши лбы коснулись друг друга. Она смотрела мне в глаза молча, пристально, и, чёрт возьми, я увидел, как во взгляде её щёлкнуло понимание. Как будто всё встало на места, как будто она заранее знала, что этот момент придёт. Просто стояла где-то там вне времени и ждала, когда я догоню её.       Я поцеловал её — жадно, намеренно, до дрожи в пальцах. Её губы сразу ответили, раскрылись, приняли меня так, будто всё это уже было между нами раньше, в другой жизни. Я углубил поцелуй, чувствуя, как всё внутри меня рушится и собирается заново в ней.       Когда хотел выпрямиться, она не отпустила. Прижалась ко мне сильнее, будто хотела стать ближе, чем вообще возможно. Руки обвились вокруг моей шеи, и она повисла на мне — легкая, хрупкая, моя, и станет ещё чуть больше моей, когда я сделаю её своей женой.       — Ты вовремя, Северус, — тихо произнесла Амелия. И мне пришлось её, босую, опустить на свои ботинки. — Идём.        Она, точно струйка дыма, вывернулась из моих рук. Впрыгнула в свои сапоги, даже не потрудившись надеть носки, подхватила тёплую дорожную мантию, завязала шнурки небрежным движением палочки и лишь на выходе удосужилась обернуться:       — Идём же, не то опоздаем.        — Куда? — с почти отчаянием простонал я.       — Не думай, просто делай, Снейп.       Я вздохнул, что-то ворча себе под нос, а Амелия тем временем уже скрылась в коридоре. Мне ничего не оставалось, как последовать следом.        Она шла вперёд, и с каждым её шагом свечи, прежде потухшие, вспыхивали одна за другой мягким тёплым светом, как будто просыпались после долгого сна. Магия, казалось, исходила не из палочки или заклинаний, а из самой Амелии: из изгиба её запястья, из хода её мыслей. Свет не просто возвращался, он встречал её, узнавал, будто когда-то она уже зажигала все эти свечи, в другой жизни или в другой ночи.       — Ты прилежно подготовился, — хихикнула Амелия. — Хвалю.       Огненные язычки пробегали вдоль коридоров, оживляя портреты, пробуждая отражения в окнах, вытягивая из теней позабытые контуры. Свет цеплялся за кованые перила, скользил по мрамору, путался в витиеватых изгибах лепнины. Темнота отступала неохотно, но без сопротивления, будто всегда знала: с ней бесполезно спорить.        Я шёл следом, молча наблюдая, как Амелия преображает пространство не усилием, а присутствием. Она словно не просто освещала замок, она возвращала ему память о том, как быть живым.       — Ты снова разбудила его, — пробормотал я, невольно снизив голос.       Амелия не ответила. Только оглянулась на мгновение, и в её глазах отразился живой огонь сотен свечей, словно она несла их все в себе.       Затем она открыла большие дубовые двери, вылив весь этот свет наружу, и ночь показалось мне замершей, словно пойманной с поличным. Мы вышли в морозную тишину. Снег обволакивал всё вокруг. Минус ввинчивался в зазоры между ботинками и брюками, пытался пробраться в рукава и за воротник. Воздух жегся так, будто дышишь чистым огне-виски.       — Какого чёрта, Амелия? — изо рта вырвалось облако пара. — Не самое удачное время для прогулок.       — А по-моему, самое, что ни на есть точное, — её голос звенел от радости и воодушевления. — Давай же, доверься мне, любовь моя.       Она весело подмигнула, взяла меня за руку и устремилась вперед, прокладывая пружинистым шагом узкую тропку. Я шел за ней, не выпуская её теплую ладошку из своей, глядел ей в спину, слушая, как хрустит снег под нашими ногами.       А все эти незавершённые разговоры? Они висели в воздухе, как недосказанные проклятия. Я должен был расспросить её: всё ли я сделал правильно, не наломал ли дров, и что вообще теперь будет. С ней. Со мной. С нами.       Но я, разумеется, шёл молча, как настоящий герой трагедии: мрачный, не спавший уже двое суток и, как водится, не готовый ни к одному из разговоров, которые следовало бы уже давно закончить.       И — чёрт подери — наша близившаяся свадьба.       Амелия меня убьёт. Медленно, с достоинством и строго по протоколу. Убьёт, когда узнает, что я так и не подписал и половины карточек для гостей. Ох уж эти проклятые карточки! Их было так много, что я начал подозревать: она зовёт на церемонию не только родственников, но и призраков, нескольких духов с портретов, возможно, часть покойных и преподавательский состав всех магических школ, с которыми мы успели познакомиться.        Я пытался, правда. Сел за эти треклятые пригласительные раз, другой… потом третий, на этот раз с бокалом огневиски. Для вдохновения. А потом, как-то… совершенно случайно (вообще неслучайно), пара карточек с мужскими именами — особенно жизнерадостными, особенно подписанными «С теплом, твоя Амелия» — оказались… слегка подожжёнными. По краешку. Почти до середины. Ну, ладно, они сгорели. Зато как красиво. Как доказательство того, что я и вправду пытался саботировать это мероприятие.       И да, я до сих пор не выбрал шафера.       Из кого? Из кого, спрашивается, выбирать? Мой круг общения можно пересчитать на пальцах одной руки, при этом, один человек в этом списке — призрак, один — утративший вес в обществе аристократ, один — напротив, набравший вес в обществе князь, один — злейший враг, который теперь зовет меня не иначе как «братом», и один — Хагрид. Мерлин свидетель, я не хочу, чтобы Хагрид плакал на церемонии и душил меня объятиями вместо поздравлений.       И я так и не утвердил музыкальное сопровождение на банкет. Амелия, конечно, предлагала живой квартет из Хогсмидской академии музыки. Я, в ответ, предложил тишину. Компромисса, как вы понимаете, мы не достигли.       Не проверил я также и меню. Увидел в нем какой-то десерт под названием «Слёзы юности» и сразу же закрыл. Подозреваю, что основной поставщик ингредиентов должен был быть я. Зато успел внести предложение — вместо свадебного торта: зелье на всех. Универсальное. Чтобы не мучиться. Никто не оценил. И меня практически выгнали за это предложение с совещания.       И почему никто не предупреждает, что подготовка к свадьбе — это отдельный вид пыток?       Особенно если ты — Северус Снейп. Особенно если тебя пугают списки гостей длиннее списка аврорских ордеров. Особенно если ты выгорел ещё в третьем пункте плана — «Заблаговременно выбрать ткань для свадебной мантии жениха». Я не знал, что ткани бывают с «подтоном надежды» и «тенями решимости». Я просто хотел, вы не поверите, обычную чёрную.       И я продолжал шагать за ней по хрустящему снегу, как последний идиот. В мантии, которая, разумеется, не годилась ни для прогулок, ни для символических переходов в светлое будущее. Пальцы на ногах вмерзали уже в ботинки, нос чесался, а в голове лишь одна мысль, как заевшее заклинание: что, к дьяволу, вообще происходит?       С чего, вообще, начинаются эти ваши «новые главы»? С того, что ты в три ночи выходишь из замка в неведомом направлении, не выбрав шафера, не выучив клятвы, не одобрив цвет салфеток и не подписав ничего, кроме, возможно, собственного приговора?       И вот, посреди всех этих мыслей — ледяных пальцев, полузамёрзшего лица и полностью выморозившейся решимости — я поймал себя на том, что иду. Просто иду. Не бегу назад, не ищу оправданий, не трансгрессирую в шкаф. А иду.       А главное, почему я, чёрт возьми, иду вперёд?       Я же мастер отхода. Специалист по молчаливому исчезновению. У меня на это стаж, сертификат и признание Министерства, пусть и неофициальное.       А я иду. За женщиной, которая уже почти зажгла половину замка одним движением запястья, и, вполне вероятно, зажжёт и вторую половину, если я ещё хоть раз назову её «слишком решительной».       Я уж было открыл рот, чтобы сказать что-нибудь привычно язвительное, но замер.       Потому что Амелия остановилась и обернулась.       В этом повороте головы было всё: «Да, я слышу, как ты бурчишь про салфетки», «Нет, я не поверю, что карточки сгорели сами», и, главное: «Да, я всё равно выйду за тебя, ты, невыносимый, потрёпанный, замёрзший мужчина».       — Смотри, — Амелия указала куда-то вдаль. — Что ты видишь?       — Темно слишком, — пробормотал я, щурясь, будто это как-то могло улучшить зрение. Амелия недовольно фыркнула.       — Ну, горы, деревья, озеро, — добавил я с таким видом, будто пересдаю зачарованную географию.       Хотя, если честно, не видел я ничего. Всё сливалось в одну тёмную бесконечность, которую кто-то обсыпал снегом и назвал «пейзажем». Справедливости ради, и не пытался вдумчиво рассматривать. Потому что на самом деле… я смотрел только на неё.       В её глаза, искрящиеся лукавым возбуждением, которое у неё появлялось каждый раз, когда она волокла меня туда, куда я идти категорически не хотел. На пухлые насмешливые губы, на красные от мороза щеки.        Я и вправду кроме неё больше ничего не видел. Только её, эту ненормальную женщину, на которой я почему-то жаждал жениться. Добровольно. Без проклятий. Хотя… погодите-ка…       — Рассвет, Северус, — сказала Амелия и взяла меня за руку. — Мы это сделали! Мир спасен и будущее не за горами.       Я уже почти закатил глаза, но, не рискуя быть пойманным, задержал взгляд на куске неба надо мной. И, к моему собственному удивлению, небо действительно начинало светлеть. Не ярко, не торжественно, а так тихо, едва заметно, как слабый отблеск чего-то очень далёкого, всего того, что я всё это время упорно старался игнорировать.       — А знаешь, где ещё будущее, любовь моя? Здесь, — она медленно подвела мою руку вниз, к животу, и неожиданно рассмеялась. Так звонко и легко, что мне захотелось завернуться в этот смех, как в шарф. — У нас будет ребёнок, Северус.       Её слова… Я будто разом забыл все их значения. Они перемешались у меня в голове, и я ещё долго не мог соединить их в одно имеющее смысл предложение. Этот маленький, чужой и одновременно очень близкий смысл стал чем-то новым — чем-то, что меня пугало и, вопреки всему, трогало.       — О, Мерлин! — выругался я.       — Не думаю, что Мерлин имеет к этому какое-либо отношение, — ухмыльнулась она. — Кажется, основная заслуга всё же принадлежит тебе.       — Но… мы ведь абсолютно к этому не готовы! — вдруг понял я. — У нас ведь совсем нет места… Подходящего места. А Хогвартс? Здесь ещё столько работы… Как не вовремя… Зачем я… зачем мы…       — Северус, — сказала Амелия, одним лишь прикосновением к щеке погасив непривычное во мне паническое чувство. — Не думаю, что в мире осталось хоть что-нибудь, с чем мы не справимся.       Я часто закивал. Слишком часто. Почти судорожно, как будто мог головой утвердить что-то необратимо важное. Притянул её к себе, крепко обнял, будто боялся, что она может исчезнуть, раствориться, а я — проснуться.       Я спрятал лицо в её волосах и ещё долго стоял, просто дыша ею. Словно только дыхание удерживало меня в этом моменте.       И сейчас, точно в этот миг, всё звенящее пространство между нами, всё белое безмолвие рассвета, вся зима вокруг — всё превратилась в нечто совершенно новое. Невыносимо хрупкое. И бесконечно реальное. И мир, который я так яростно отвергал, вдруг открылся, став совершенно понятным.       — Я куплю нам дом, — выпалил я вдруг, отступив на шаг и сжав её ладони. — Не слишком маленький и не слишком большой. Никакого моря, я знаю. Ты его не любишь после… — я осёкся, она качнула головой, будто и правда не нужно об этом. — Или хочешь, сначала посмотрим мир? Для этого же ты так отчаянно его спасала, да?       Я говорил слишком быстро, слишком сбивчиво, как будто боялся, что если замолчу, не успею пересказать все понравившиеся мне образы.       — Ты уедешь куда-нибудь в Женеву или Мумбаи, в какую-нибудь лабораторию, где изучают время, будешь доказывать, что вечные петли — бред, а память — не валюта. А я… я, может, брошу всё это. Вернусь в зельеварение, может быть, займусь алхимией даже. Не школой, не постом директора, к чёрту его. Возьму настоящую работу, где всё можно взвесить, отмерить, где нет протоколов и собраний, где ошибка — то она твоя, и исправляешь её ты сам, а не руками детей.       Я сжал её пальцы чуть крепче.       — Хочешь, уедем подальше, в какую-нибудь магловскую деревушку, маленькую, со смешным названием? Я обустрою лабораторию, буду варить снадобья, продавать их в аптеку, принимать редкие заказы. Мы разобьём сад. Построим веранду.       Я уже видел это — безумно чётко, пугающе живо.       — Какой-нибудь вьюнок оплетет нам все стены и крышу, и ты будешь ругаться, что я всё время занят, чтобы убрать его… А ты засадишь всё розами, и я буду сокрушаться, почему именно розы, Амелия? Ведь наш… ребёнок… будет бегать по участку, теряться в высокой траве, приносить тебе бутоны, а мне — исцарапанные руки. Я буду делать вид, что ужасно недоволен, как же я недоволен, но всё равно буду тщательно обрабатывать все его ранки экстрактом бадьяна, а ты будешь вздыхать и смеяться. И всё это будет казаться… правильным. Впервые за всю жизнь — правильным.       Я выдохнул.       — Наш ребёнок…       Я задыхался. Воображение продолжало рисовать дальше то, что я всю жизнь себе запрещал. Амелия молча слушала; в её глазах собиралась влага, разрывающая мне сердце.       — Пожалуйста, — хрипло произнес я. — Пожалуйста, дорогая… Скажи, ну скажи же, чего ты хочешь!       — Тебя, — не секунды не сомневаясь, отозвалась она. — Мне достаточно только тебя.       Амелия поднялась на носочки, чтобы подарить поцелуй от губ к сердцу. Я обвил её крепче, втянул в объятия, как в водоворот. Вжался в неё с таким голодом, с таким огнем, которые долгие годы держал под кожей и только теперь решился выпустить наружу. Руки скользнули по спине, обогнули талию. Медленно, почти благоговейно, пока не добрались до бёдер; и я прижал её к себе, всем телом, жадно желая вобрать её внутрь, сделать своей до последней молекулы.       Я чувствовал её кожу под ладонями, её смех в груди, и сам не понял, когда хрипло рассмеялся в ответ. И тут — не думая — подхватил её на руки. Закружил неуклюже, почти отчаянно, не зная уже, как выплеснуть все разрываемые меня изнутри чувства.       — Северус! — визжала она, бестолково отбиваясь от меня кулачками. — Ну ты с ума сошёл! Поставь меня!       Но я продолжал кружить её. В голове шумело, как от огня, как от зелья без противоядия. Мне было всё равно, что всё это нелепо, что под снегом скользко, что я не привык к счастью.       Я не знал, как это остановить — и, честно говоря, не хотел.       — Перестань! — кричала она, смеясь и цепляясь за мои плечи. — Северус, ты рехнулся! Упадём же!       И мы и вправду рухнули в снег. Он принял нас с мягким шорохом, точно ловушка, выстланная ватой. Амелия оказалась подо мной — и я тут же обмер.       Чёрт. Я же навалился всем телом. Неловкий, тяжёлый, шумный от дыхания и неуклюже разгорячённый. Сердце заколотилось в горле, в висках. Паника вспыхнула мгновенно — может, прижал, может, ударилась, может, ей холодно, может...       Я резко опёрся на локти, оторвавшись от неё. Проклятый снег тут же налип на ладони. Я даже не сразу осознал, что уставился ей в лицо — в глаза, в губы, в щёки, розовые от мороза и жара одновременно. Ужас стиснул мне грудь. Что ещё я мог разрушить?        Но она — она — рассмеялась. Громко, свободно, как будто всё, что я только что испытал, было для неё забавно. Смеялась до слёз, пряча лицо в моих плечах, а затем коснулась моего лба. Прижалась ещё ближе, убрала за уши чёрные пряди, спавшие мне на глаза. Заботливо, невесомо. Будто бы я был не опасен, не пугающ, не отравлен прошлым.       — И почему я уверена, — выдохнула Амелия с прищуром, — что вся твоя прежняя «защита» будет мне казаться отныне лишь цветочками?       Я не знал, что сказать. Слова отказывались подчиняться. А всё, что я хотел, не умещалось ни в одно разумное предложение.       — Потому что раньше я боялся потерять тебя, — выдавил я наконец. — А теперь боюсь — что не сумею удержать. И это, родная… Это гораздо опаснее.       И, клянусь, если бы она в ту же секунду попросила меня лечь рядом и умереть в снегу — я бы лёг.