Пожиратель на полставки

      Когда тебе всего двадцать, и тебя только-только взяли в «Пророк» — после бесконечных ночей в архиве и миллиона принесённых чашек кофе начальству — выбирать не приходится. Ты ещё не журналист, ты — стажёр с блокнотом, дрожащей рукой и внутренней мантрой: «Не облажайся, не облажайся, не облажайся…»       Поэтому, когда наставница говорит: «А почему бы тебе не съездить в Бибери, взять интервью у Снейпов?», — ты не споришь. В её взгляде ловишь искру: слишком осведомлённую, чтобы быть случайной, просто киваешь и надеваешь своё лучшее лицо профессионала, хотя внутри всем сердцем негодуешь…       «Мерлин… ну серьёзно? Снейпы? Да тот же Грюм с его обострившейся к старости манией преследования, вышел бы куда интереснее, чем эти двое… Может быть, хватило бы на колонку «О забытых легендах» на последних страницах».       Ну что, — что — такого сенсационного они могут рассказать? Более того, что такого о них можно написать?        Что директор Снейп всё ещё смотрит так, будто его флакон мандрагорного настоя разбился по твоей вине, даже если просто проходишь мимо? Что профессор Снейп (в девичестве Поттер, между прочим) по-прежнему умеет разоружать одним словом так же легко, как заклинанием?        Все дети магической Британии проходят через Хогвартс. И если вы выросли на рассказах о том, как директор Снейп одним взглядом может превратить ученика в тревожное облако угрызений совести, а профессор Снейп способна уловить нарушение дисциплины за три коридора и два пролёта, то вы понимаете: это не просто школа.       «Это семейное дело Снейпов» — так шутят не только за ужином в Большом зале, но и в Министерстве.       Северус Снейп, директор Хогвартса, магистр сарказма, ходячее напоминание, что тонкая душа может прятаться под толстыми слоями строгости, выдержанности и идеально черной мантии.       Амелия Снейп — его жена, правая рука, трансфигурационный гений и по совместительству единственный человек в магическом мире, способный сказать «Северус, прекрати» — и быть услышанной.       Интервью с ними? Да вы шутите.        Снаружи дом их выглядит… непритязательно. Старый камень, скатная крыша, облупившиеся ставни, которые Амелия всё грозится перекрасить, но каждый год так и не находит время. По стенам, как предсказуемое английское клише, вьюнок: весной — зелёный, летом — цветущий, осенью — красный, а зимой хрустящий под инеем.       Сад — её территория. Смешной, немного дикий, но со своим продуманным безумием: розы всех оттенков, включая редкий иссиня-чёрный сорт, выведенный Северусом в подарок. Они растут вперемешку с шалфеем, мятой, какими-то странными грибами и загадочными растениями, которые светятся в сумерках. В тени большой раскидистой ивы стоит скамейка, облитая дождём и временем, — их любимое место для утреннего чая, если Северусу удаётся оторваться от писем и расписаний.       Камин в гостиной обложен зелёным камнем. По бокам — полки с книгами: не все магические. На обложках можно найти Кафку, Диккенса, даже один том Пастернака — подарок от Ильи Капитанова. Там же — пара засушенных роз в колбе, несколько фотографий (все слегка не в фокусе) и живые колдографии: одна живописная — Амелии, другая — на тёмном фоне, в тени, сразу не различишь — Северуса, третья — обоих, до невозможного счастливых в танце, снятых втайне на свадьбе.       Кухня — сердце дома. Просторная, залитая светом, с низкими балками и слегка обуглённой полкой, как напоминание, что однажды случилось «Зелья не для кухни, Северус!». Стол — огромный, деревянный, с отметинами ножей, чернильными пятнами и детскими царапинами «S + A» пятнадцатилетней давности.       Мистер и миссис Снейп сидят за ним, как два персонажа из совершенно разных книг, которые каким-то чудом оказались на одной полке, и теперь категорически отказываются расставаться.       Северус выглядит так, словно только что вышел из дуэльного клуба. Чёрная рубашка, закатанные рукава, руки сложены на столе, будто он вот-вот скажет: «Я отвечу, только если очень нужно. Но вам будет неловко». В волосах, конечно, ни одного седого. Никогда. Ни при каких обстоятельствах. Даже не спрашивайте — никто не осмеливался. Впрочем, ходят слухи, что в доме есть флакончик очень старого, очень дорогого оттеночного эликсира. Но только слухи, ага.       Амелия в светлом льняном платье, обязательно босиком, наверное, принципиально отказывается носить тапочки. Волосы по-прежнему огненно-рыжие и собраны лениво, как у того, кто всё знает про таймеры и магию, но не признаёт прически как институт. Лицо мягкое, но с той самой искрой, от которой министры начинают заикаться, а драконьи детёныши — слушаться.       На прытко-пишущее перо смотрят с подозрением. На вопросы — как на дуэль. И всё же отвечают. Иногда даже с интересом. А иногда молчат чуть дольше нужного. Переодически переглядываются. То, что у некоторых пар называется «молчаливое согласие», у них — полноценный диалог в четырёх взглядах и одном поднятии брови.        — Но я не понимаю! — голос срывается в нотку отчаяния, которую сложно унять. — Как вы могли всё это скрывать?!       — Как-то к слову не приходилось, — язвит Северус и нехотя отрывается от чашки, как будто в ней плавают куда более насущные вопросы. — Да и это Поттер любит мемуары и называть детей в честь каждого встречного, кто пожертвовал собой в радиусе пяти миль. Мы же, — он бросает на Амелию выразительный взгляд, — предпочли не распространяться.       — Да и я всё ещё прекрасно помню, что случалось каждый раз, когда пыталась анализировать время, — отвечает она, проводя по рукам, будто пытается смахнуть мурашки. — Не хотелось снова тыкать палкой в только что успокоившегося василиска.       От тёмных линий на её коже остались лишь тонкие, почти прозрачные следы, словно кружево, прижатое к коже настолько долго, что оставило едва заметные, но не исчезающие отпечатки. Не уродующие, не пугающие — просто живые свидетельства того, что магия, однажды сотворённая, не проходит бесследно.       И теперь ты смотришь на них во все глаза, ловишь каждое слово, каждый взгляд, каждую паузу — как будто они передают не меньше, чем фразы. Вспоминаешь, как уверенно входила в дом, думая, что интервью займёт всего пару часов, из которых половину будешь раскладывать аппаратуру, затем, может быть, пошутишь про погоду и уйдёшь с пятью цитатами для галочки.       А теперь боишься дышать. И времени вдруг становится так мало, так ужасно мало. Правила хорошего тона уже требуют уйти: спасибо за гостеприимство, шикарный материал, обязательно свяжусь для выверки цитат… А внутри голос наставницы твердит: «О, милочка, если хочешь быть настоящим журналистом, вцепись в них как в последний билет на Хогвартс-Экспресс и не отпускай, пока не выжмешь из них все крупинки правды».        — Есть ещё несколько слепых пятен, которые хотелось бы прояснить, — замечаю, перебирая записи, упрямо не желая признавать, что пора бы уже и честь знать. — По вашим словам, мистера Снейпа портал забросил в дом Капитановых, а что случилось с вами, миссис Снейп, сразу после битвы?        Амелия легко вздыхает и отвечает с ленивой прямотой:       — Кома. Семь дней. Больница Святого Мунго. Никаких тебе магических выбросов, ни вспышки сознания… Полное спокойствие. Как будто кто-то нажал на паузу.       Северус фыркает, не глядя на жену:       — Бессовестный отпуск.       — Ну извините, — приподнимает бровь Амелия, — не то, что твоя отлёжка с большим размахом где-то в… Сибири?       — Под Петербургом, — сухо поправляет Северус. — Усадьба Капитановых. Очень живописно. Особенно в мае, когда кровь на траве приравнивается к элегантному акценту в ландшафтном дизайне.        — Княгиня, кстати, мировая женщина, — замечает Амелия. — Не представляю, как она его выдержала. Будь я на её месте, уже на второй день закопала бы где-то в розарии. А его и лучшие врачи облизывали, и супчики ему из оленины подавали… Хотя и утверждал, что ел он исключительно в знак дипломатии.       — Прости, — разводит руками Северус, — что истекал кровью в мехах и золоте, а не в более драматичных декорациях.        — Ну слава Мерлину, что Гермиона вспомнила про тебя вовремя, — улыбается Амелия. — А то кто знает, как долго бы тебя ещё лечили, подавая дипломатический борщ, пока я скучно лежала в стерильной палате.       — Уточним: скучно — только для тебя. Для остальной больницы это была неделя массового стресса, — вставляет Северус с мрачным удовлетворением. — Особенно с того момента, как я туда примчался.       — Ты не примчался, ты влетел, оставляя за собой шлейф крови, проклятий и административных нарушений, — закатив глаза, поправляет Амелия.       Северус отставляет чашку:       — Простите, что немного нервничал. Я только что узнал, что моя жена жива…        — Невеста, — поправляет Амелия.       — Моя жена, а Министерство, как всегда, предложило «немного подождать». Особенно Кингсли.       — Он был временно исполняющим обязанности министра, Северус. Ты должен был к нему прислушаться.       — Временно исполняющим обязанности раздражающей мебели, — отрезает Снейп.       — Северус… — предупреждает Амелия. И, повернувшись, продолжает рассказывать: — Он действительно примчался. Разорвал три охранных заклинания на входе в больницу, распугал половину медсестёр, едва не устроил дуэль с моим целителем.       — Безумец. Смел не пускать меня к тебе, — фыркает Северус. — Я просто на всякий случай уточнил: ты в коме, а не в осаде.       — Ты сам в тот момент едва стоял на ногах! — подмечает Амелия. — Потом выяснилось, что у него вновь открылись раны, и он залил, оказывается, своей кровью всю приемную!       — Зато нас устроили в одну палату. Не из сентиментальности, конечно. Просто у аврората тогда был дефицит кадров, — поясняет Северус с усмешкой. — А всё из-за того, что кое-то был особо опасным свидетелем войны, а кое-кто — особо опасным в целом.        — Вас судили? — осторожный вопрос, как будто между делом, но оба мгновенно настораживаются. Северус медленно ставит чашку на блюдце, Амелия слегка напрягается.       — Недолго, — Северус чуть наклоняется вперёд, как будто хочет рассмотреть этот вопрос с юридической, философской и личной стороны одновременно. — Скорее, дольше пытались придумать, что со мной делать.       — Это была такая… административная паника, — добавляет Амелия. — С одной стороны: Гарри и я во всеуслышание заявляем, что он невиновен. С другой — толстенные досье, отчёты, протоколы. Всё как положено.       — В этих отчетах, кстати, было очень много забавного, — отвечает он. — Например, будто я украл меч Гриффиндора. Или участвовал в похищении гоблина. Зачем мне гоблин? Своих в школе достаточно.        — У тебя там ещё был параграф про «избыточную мрачность» как доказательство тёмных наклонностей, — вспоминает Амелия с улыбкой.       — Признаться честно, он единственный, с которым я внутренне согласился.        — А затем вмешалась МакГонагалл… — напоминает Амелия.        Северус смотрит на жену с легким осуждением, будто это единственный вопрос, ответа на который он хотел избежать.       — Она зашла в зал, как будто это не суд, а пятиминутка в общей гостиной, — всё же глухо произносит он. — И в каком-то смысле так и было: она смотрела на всех, кто когда-то сидел у неё на уроках. Взрослые, уважаемые, со стриженными бородами и деловитыми лицами — и всё равно, мгновенно почувствовали себя школьниками, которые забыли домашку… И она просто сказала: «Если вы собираетесь судить этого человека, то придётся начать с меня».       Он делает вид, что изучает поверхность стола. Но в воздухе висит нечто большее: благодарность, непрошеная, неловкая, но настоящая.        — С какими ещё трудностями вам пришлось столкнуться после войны? — паузу лучше заполнять быстро, иначе в неё провалишься.       Амелия многозначительно переглядывается с Северусом. Тот медленно постукивает пальцами по столу, тянет паузу, как будто решает, стоит ли вдаваться в правду.       — Ну… адаптация к мирной жизни, наверное? — советуется с мужем Амелия. — Заново учиться спать без тревожных чар. Перестать проверять каждый шкаф на тёмные метки…       — А ещё — одна очень специфичная младенческая боевая единица, — с прищуром добавляет Северус. — Очень громкая. Без выходных и праздников.       — И крайне любопытная, — тотчас же подхватывает Амелия. — Любопытство, конечно, не преступление, но когда тебя допрашивают в три часа ночи о политике времён Финеаса Блэка…       — …или почему так много защитных чар в спальне, — сухо добавляет Северус, — начинаешь невольно задумываться, где и в какой момент ты проиграл эту битву.       — Всё, всё, — невозмутимо переводится тема. — Про такие «трудности» нашим читателям слушать неинтересно. Перейдем к другим вопросам. Например… как изменилась международная политика Министерства?       — Спаслась, — тихо усмехается Северус, удовлетворенно откидывается на стуле и скрещивает руки. — Тактика «спрятаться за вопросом». Классика.       Амелия кивает, как преподаватель, гордящийся особенно сообразительным учеником.       Рука судорожно листает записи. Их, на самом деле, осталось не так уж много. А вопросов — и того меньше.        — Вы… — начинается слишком громко, слишком резко. Голос сбавляет тон и еле находит остатки уверенности. — Вы плакали на свадьбе?       Амелия улыбается уголками губ, глядя на Северуса тем самым взглядом, который, наверное, и в тот день был только для него.       — Я — нет, — отвечает он после нескольких секунд раздумий. — Но вино, которое подали, действительно было ужасным. Думаю, Малфой точно плакал.       Амелия тяжело вздыхает:       — Он просто стоял там. Самая милая статуя, что я видела… Выглядел так, что либо сбежит, либо исчезнет в облаке дыма. Хотя ни тот, ни не другой фокус уже довольно долго не отрабатывал.       Северус смотрит куда-то мимо, в точку, которую видит только он. Тишина между ними на мгновение становится почти физической. А потом — голос, хрипловатый, с едва заметной усмешкой:       — Когда ты вошла… Всё пропало. Кроме тебя. Больше ничего не было. Ни Поттера, ведущего тебя под руку, ни толпы, ожидающей, когда я всё испорчу, ни музыки. Только ты.       Амелия, растроганная, накрывает руку мужа своей.       — Не только ты. Помню, как некоторые гости потом шушукались, мол, «Как неприлично! Ведут себя так, будто бы здесь кроме них двоих никого нет»… И да, он забыл клятву, — мягко говорит она. — Он учил её по ночам, проговаривал под нос каждую строчку. А у алтаря… забыл. Забыл, наверное, как даже дышать. И едва смог повторять за священником слова.        — Я прочитал её тебе потом, — тихо напоминает он. — Уже в комнате. Чтобы ты знала. Что ты всё ещё… всегда. Весь мой смысл.       Между ними снова повисает тишина. На этот раз — спокойная, укутывающая. Тот самый полноценный диалог в четырёх взглядах и одном поднятии брови. Ложится на плечи чем-то родным, почти привычным.       Неожиданно приходит мысль: иногда самые важные вещи проговариваются молча.       Трудно сказать, где заканчивается интервью и начинаются семейные подколы с элементами допроса. Наверное, попытка остаться хладнокровным профессионалом обречена, когда мама встречает тебя словами «наше солнышко», полностью игнорируя просьбу держаться официального тона. Или когда папа, не проронив ни слова, отодвигает мне стул точно так же, как в те времена, когда я ещё брала с собой не диктофон, а только тетрадку с рисунками и гордость от пятёрок.       Он всё ещё говорит сухо, немного насмешливо, но за этой насмешкой слышится тепло. Она отвечает открыто, порой несдержанно, с едкой интонацией, но руки её всё время тянутся к его руке. И он позволяет. Даже не замечает, как пальцы обхватывают её, почти машинально начинают ласкать в ответ.       Границы стираются. Между вопросами и семейными историями, между записанным и прожитым. В какой-то момент я ловлю себя на том, что просто слушаю. Не фиксирую, не анализирую, как всё это ляжет в текст. Просто слушаю. И как будто слышу их впервые.       Думала, у меня ещё будет время спросить. Разложить их по полочкам, как документы в архиве. А теперь я здесь — сижу и вникаю. Медленно. Бережно. Точно протираю запотевшее стекло. И вижу, что за ним — не просто мама и папа. А двое израненных людей, которые вытащили друг друга из войны, одиночества и боли. А в этой мешанине — любовь, которую они несут так неуклюже, что хочется одновременно смеяться и плакать.       И мне хватает рук, чтобы всё это удержать.       Мама вдруг поднимает взгляд, словно поймав эту мысль, и мягко улыбается:       — Уже поздно. Может, останешься?        Мне хочется. Очень. Но я только улыбаюсь в ответ и качаю головой.       — Не думаю, — говорю я, укладывая в сумку свои журналистские принадлежности. — Нужно ещё отредактировать то, что вы тут наговорили и… Завтра привезут новый диван. Надо быть дома, чтобы убедиться, что его не попытаются впихнуть в окно.       — Маглы и их бездушная мебельная логистика, — мрачно соглашается отец. — Наверняка появятся в семь утра и попросят подписать какой-нибудь договор кровью.       — Твоя дочь живёт в двадцать первом веке, Северус, — напоминает мама. — Там всё через приложения, — с заговорщическим видом подается ко мне и шепчет: — Он открыл для себя их доставку еды, просто не может остановиться.       — Клянусь, в прошлый раз курьер привёз остывшую лапшу и назвал меня «мистером Снейдером», — сообщает отец, будто перечисляя тяжкое преступление. — Я чуть было не выдал ему проклятие вместо чаевых.       — И всё равно продолжаешь заказывать, — не удерживаюсь я.       — Из принципа, — хмуро отвечает он. — Когда-нибудь они произнесут моё имя правильно. И тогда… возможно… Я их пощажу.       Мама смеётся, мягко касаясь его плеча, будто на мгновение забывая, что я всё ещё тут. Я отворачиваюсь, делая вид, что проверяю, ничего ли не забыла, и прекрасно слышу, как она тихо говорит:       — И всё же ты не отравил ни одного курьера. Это прогресс.       — Просто не хотелось снова пачкать порог, — парирует он. — И новый ковёр.       — Надеюсь, не из доставки? — спрашиваю я, закидывая сумку на плечо.       — Французский, между прочим, — отвечает мама, и я поднимаю бровь.       — Ах да. Париж. Конференция. Вы же уехали аккурат на годовщину?       Они переглядываются. Отец отворачивается, делая вид, что проверяет чайник, а мама пожимает плечами.       — Мы решили совместить полезное с романтичным, — говорит она. — Он даже почти не ворчал.       — Это неправда, — замечает отец. — А если и ворчал, то исключительно в пределах дозволенного, потому что это действительно было ужасно. Кофе отвратительный, организация хромает, лекции затянуты… — И немного подумав добавляет: — Но она была довольна. А это, как ты знаешь, моя главная научная специализация.       — Он не устроил ни одной сцены на приёме, — продолжает мама, игнорируя очевидную попытку отца выслужиться. — А ещё с удовольствием ел улиток.       Мама кривит лицо, будто ей тошно даже вспоминать об этом гастрономическом изыске.       — Ел, — соглашается папа, — но…       — Исключительно ради академического интереса, — заканчиваем мы с мамой почти в один голос.       Я смеюсь, смотрю на них: как перебрасываются фразами, с какой легкостью угадывают друг друга. И в сердце, полном неуловимой зависти, щемит так, что на секунду хочется остаться.       — Я напишу, как прибуду, — говорю я.       — Напиши, — отзывается мама и, словно ну совсем ничего особенного, бросает: — Мы читаем всё, что ты пишешь. Даже когда думаешь, что нет.       Отец кивает:       — Но заголовки слишком громкие. Чувствуется влияние Скитер. И почему твоя мать выбрала именно её в крестные?       Я улыбаюсь:       — Следуя твоим логическим построениям и выбору крестного с твоей стороны, я должна была уйти на войну и устроить революцию ещё года так три назад.       — Ещё чего, — фыркает он. — Лучше пиши об этом колонки.       Мы снова смеёмся. А потом — двери, ночной воздух, улица.       И всё ещё не хочется уходить. И голос отца так некстати настигает, когда я уже открываю скрипучие двери калитки:       — Если диван не устроит… возвращайся. Комната твоя всё ещё наверху.