Море.

Выслушав Накахару, Дазай удивленно вскинул брови. Кажется, он был по настоящему удивлён. Впервые за несколько лет. — Единственное, что я хочу — это умереть, — в очередной раз пират хрустнул костями, — знаешь, какого это? Глупые попытки самоубийства, и такие-же глупые попытки хотя-бы несколько минут постоять на земле. Я не уверен, что это получиться, — сказал Осаму, пристально смотря на рыжеволосого. Как и обещалось — на рассвете судно стало держать курс на мыс отчаяния, ибо шатен решил встретится со старым знакомым в этом месте. — И да, предупреждаю. Какой-то смельчак разграбил мой чудесный тайник в одной пещере, который я делал с Достоевским. И сейчас два разъярённых мертвеца будут преследовать горе-грабителя, пока последний не умрёт. — шатен издал смешок и вручил Накахаре его рапиру. — Кстати, разве ты не скучаешь по своей команде и кораблю? — Осаму потянулся, и тут вновь случилось что-то странное. Его кисть просто упала на пол. Капитан лишь хмыкнул, взял её другой рукой и стал пытаться прикрепить на нужное место. Это получилось далеко не с первой попытки. — Мда.. — с ноткой недовольствия пробурчал каштановолосый, вновь усаживаясь в кресло. В лицо бросились лучи солнца — было утро, как никак. Хмыкнув, пират скрестил руки на груди и стал ожидать ответа Накахары. — Я не могу убить тебя. — нет, он может, и на самом деле это гораздо проще, чем воскресить, но он не хочет убивать его, — И я бы в самом деле не хотел этого, пускай этого и желаешь ты. Считай, у тебя есть выбор: либо ты продолжаешь существовать, либо ты снова начнешь жить. Если откажешь сейчас, то в любой момент можешь передумать. Тебе, Дазай, в самом деле повезло, что ты встретил меня, хах. Рыжеволосый ухмыльнулся, не отрывая взгляда от лица шатена. Что-то в нем так притягивало взгляд, что сложно было оторваться, но он и не хотел этого. Ему нравилось разглядывать Осаму. — Как же вы так тайник прятали, что кому-то удалось его найти? — Чуя усмехнулся, переводя взгляд на маленький огонек свечи, которая отчего-то колыхала, будто от ветра, — Значит, он тоже мертв, этот Достоевский? Я встречался с ним, вышла... весьма неудачная встреча, и тем не менее. Я ведь могу и ему предложить свою помощь, подумай об этом. Любимая рапира — единственная вещь, которая осталась ему напоминанием о прошлой жизни. Граф-отец созвал лучших мастеров с ближайших городов, чтобы сделать своему сыну лучшее и единственное в своем роде оружие. И пусть Чуя ненавидит прошлое, этой вещью он дорожил. Взяв в руки протянутое оружие, Накахара с довольной улыбкой провел по его острию, проверяя, не затупилось ли то случаем, пока отсутствовало у хозяина. — Скучаю, конечно. На моем корабле было стократ веселее, чем здесь. Твой корабль полон мрака, мне это не нравится. Однако я ушел в пираты не для разбоя, меня тянуло море и все его тайны. За время моих скитаний я много слышал, но мало видел своими глазами, здесь я нашел то, что мне действительно по душе. Но если ты хочешь, чтобы я покинул корабль, я сделаю это немедленно, Дазай, мне не нужно повторять дважды. Брови удивленно приподнялись вверх после этого странного происшествия, и Накахара с ухмылкой глянул на шатена. — И ты хочешь сказать, что вот это лучше, чем настоящая жизнь? — Тогда мы были живыми, молодыми и наивными, — пират пристально посмотрел на него, — Если ты встречался с Достоевским, то наверное знаешь, какой у него характер. — Дазай хмыкнул, поворачиваясь к Накахаре. Осаму тихо вышел из кабинета, вновь направляясь на палубу. Море опять было очень спокойным, что не могло не удивлять. Никаких штормов уже несколько дней? Но при этом и штиля не было. Мда, странновато всё это. Скоро около «Весёлого Роджера» появился ещё один корабль. Он возник буквально из пустоты, видок у корабля был странный: паруса были дырявыми, да и от самого корабля исходило какое-то странное, зеленое свечение. Догадаться, что это был Летучий Голландец было совсем не трудно. А в легендах его так и описывали. Шатен лишь усмехнулся и посмотрел в сторону фигуры, что шла к нему с Голландца. Это был наш ненаглядный Фёдор Достоевский. — Каких людей я вижуу.~ — с иронией произнёс последний, в упор смотря на каштановолосого. — Тоже очень не рад тебя видеть, Достоевский. Мы только достигли мыса отчаяния, а ты уже тут. С чего такая спешка? — Видишь-ли, в том тайнике была очень важная для меня вещица, собственно я и хочу побыстрее найти вора. — Ах да..., — Дазай топнул ногой и крикнул так, что его было слышно в трюме: — Накахара, будь добр, выйди на палубу. Когда рыжеволосый пришёл, пират задал всего один вопрос: — Ты знаешь человека по имени Мори Огай? Накахара проводил шатена взглядом, подпирая подбородок рукой и погружаясь в мысли и воспоминания. Достоевского он узнал не так давно, около года назад, должно быть, он хорошо притворялся «нормальным», что рыжеволосый даже и не понял, что он может оказаться ходячим трупом. Федор очень сложный человек, вести с ним разговоры — это сплошь и рядом попадаться на манипуляции с его стороны, выслушивать насмешки, бьющие в самую душу, и бояться. Почему-то Чуя боялся его тяжелого взгляда, а он будто специально и заглядывал в самые глаза, безотрывно, словно стараясь напугать еще хуже. Неприятнейший и пугающий человек. Однако то, что он является капитаном Летучего Голландца, Чуя точно не знал. Иначе еще тогда бы любопытство погубило его. Дазай отнесся к нему весьма благосклонно, но неизвестно, как бы отреагировал Федор на попытку разузнать все секреты. Из раздумий его вывел голос шатена, который настоятельно просил того подойти. Открыв дверь наружу, Накахара сперва удивленно глядел на второй корабль, вскоре удивление сменилось самым настоящим восхищением, и глаза рыжеволосого просто светились от счастья. Увидеть Летучий Голландец собственными глазами было его мечтой, и, как он понял, на «Весёлом Роджере» мечты сбываются. Вспомнив о том, что его, вообще-то, уже некоторое время ожидают, Чуя подошел к паре мертвецов, стараясь особо на Достоевского внимания не обращать. Его взгляд все еще остался таким же тяжелым и холодным, отчего Накахаре стало не по себе. — Что..? — нахмурившись, вопрошает он, хотя, на самом деле, прекрасно все услышал. Мори Огай. Если они его ищут, значит, он и есть тот похититель. Накахара знает его, потому что на самом то деле он не Накахара. Он Огай. Чуя Огай. Единственный и сбежавший из дому сын Мори Огая. И он в панике. Чуя молчит довольно долго, нервно перебирая в голове все варианты того, что можно ответить. Не волновало, как они узнали имя отца, совсем было плевать на то, зачем он разграбил тайник мертвецов, единственное, что волновало — как его спасти. Пусть он и ушел из дому, он должен спасти, это его долг как сына. — Я понятия не имею, о ком ты. — полушепотом отвечает он после долгого и слишком подозрительного молчания. Чуя знает, что сам себе враг и врать не умеет. — Надеюсь, я могу идти? Лицо его пусть и выражало полнейшее спокойствие, но внимательный человек мог бы заметить, что он волнуется — он нервно теребил край рубашки, елозил ногой, часто дышал и бегал взглядом — все признаки на лицо. Достоевский и Дазай отлично заметили, что Накахара врёт, но оба не подали виду. Если Осаму сделал это, потому-что догадывался о такой связи Чуи и Мори, то Фёдор лишь для игры. Для своей собственной игры. — Он казался хорошим человеком, но на самом деле был человеком, который предал всю команду и переметнулся к врагу в обмен на приближённость к королю и богатство. И он не просто перебил команду, — шатен горько усмехнулся, — Обязательно было вырывать мне глаз, превращать мои руки и ноги в фарш и всаживать кинжалы в лёгкие и горло. — пират помрачнел, вспоминая это. — А ещё у Огая ко мне должок. Ещё при жизни был. — Фёдор усмехнулся и посмотрел на Накахару: — Опа, так мы раньше виделиись.~ — усмехнулся Достоевский, — Чуя Накахара, верно? — это было похоже не сколько на вопрос, сколько на утверждение. Скоро парочка ходячих трупов ушла на Летучий Голланлец, мол нужно что-то переговорить. Скоро Дазай и Фёдор вновь вернулись, держа в руках кучу книг и артефактов. — У нашего ненаглядного «друга» такого много, и он любезно отдал это добро мне. — Осаму вручил это Чуе, а сам вновь скрылся на корабле-призраке. Однако, Достоевский остался на «Весёлом Роджере», продолжая пронзительно разглядывать Наказару. От его взгляда хотелось куда-то спрятаться забиться в самый дальний угол или просто перестать его видеть. — А почему ты находишься на корабле ходячего трупа, а, Накахара? — задаёт вопрос мертвец. Рыжеволосый выслушивал такие отвратные слова о своем отце с большим желанием заткнуть обоих мертвецов, потому что он был уверен, что они лгут. Хотя бы он надеялся на это... Его отец не может быть таким ни в коем разе, он был хорошим человеком, да, воровал деньги и иногда не был справедлив к своим людям в поместье, но ведь не настолько же! Они утверждают, что отец был капитаном в море, но это ведь вздор, он всю жизнь был графом, всю жизнь говорил так жене и сыну... До Чуи доходит осознание их правоты, когда он вспоминает важную деталь в их доме, на которую раньше никогда не обращал внимания: шкатулка матери была русалочьей, и если это так, то откуда она у него? А еще его отец тоже мертвец. Замечательно. Все эти мысли возникали в голове рыжеволосого очень долгое время, но он понимал, что нужно продолжать хотя бы делать вид своей самоуверенности и не причастности к делу. — Мне очень жаль, Дазай. — выпалил он, мысленно стукнув себя по лбу. Хотелось перед обоими извиниться за «подвиги» отца, но не стоило это делать сейчас и таким глупым образом, пока он в таком сложном положении. — Виделись, Достоевский. Не самым приятным образом. — перевел тему он, теперь для себя решив думать над каждым сказанным словом, чтобы более не сказать лишнего. В этих мыслях он так повяз, что даже не заметил, как мертвецы ушли, и отвлекся только когда они снова вернулись. Полученный новый материал для работ наверняка бы обрадовал рыжеволосого в другой ситуации, но сейчас ему было не до этого. Натянув на себя улыбку и кивнув в знак благодарности, он делал вид, что очень занят разглядыванием письменов и что совсем не замечает этого жуткого взгляда на себе, однако стало так страшно, что руки ослабли и он чуть не выронил все, что ему любезно отдали для изучения. Вопрос Достоевского застал его врасплох, потому что он был уверен, что сейчас начнутся допросы об Огае, но, кажется, все идет вполне гладко. Может, они поверили, что Чуя их не знает? Хотелось бы верить... — Я не обязан тебе отчитываться в своих причинах. — нехотя отвечает он, показывая всю свою неприязнь к этому разговору. — Дазай дает то, что мне нужно, потому я здесь. И я бы с радостью отблагодарил его, вернув к жизни, но он, кажется, не желает этого. Накахара вспомнил, что хотел предложить это Достоевскому, но в открытом виде он этого делать не собирается — много чести для такой сволочи, как Федор. Сперва стоит узнать, как этот мертвец относится к жизни, тогда уже можно сознательно что-то предпринимать. И все-таки его любопытство в сфере морских легенд и мифов когда-нибудь его погубит. — Слабоватым ты был тогда. — с издёвкой произносит Фёдор, всё также пристально смотря на Накахару. Мертвец усмехнулся и направился обратно на Летучий Голландец. — Знай, мы не любим, когда нам рассказывают сказки. — прошептал на ухо Чуе Достоевский, прежде чем скрыться. Скоро вернулся Дазай. Пират только хотел пойти на капитанский мостик, как его «вырубили» чем-то тяжелым. За ним стояло 10-12 пиратов в главе с Доппо и Есано. Не трудно было догадаться, что они повернулись к рыжеволосому и угрожающе пошли в его сторону. Однако, Осаму невозмутимо встал, вправил голову на место, вновь обращая внимание бунтовщиков на себя. Сейчас многие вздрогнули: они заметили, что у шатена дыра в лёгких, из-за чего чудесно виднелись рёбра и вместо рук и ног у него лишь кости. — Ребятки, а вы знали, что не очень хорошо идти на мертвеца? Однако, были и те, кто не заметил. И сейчас их ничтожная невнимательность их и погубила — один товарищ проткнул каштановолосого саблей. Как наивно. Увидев, что Дазай спокойно стоит, бунтовщик занервничал и Медленно отошёл к остальным. Забавно. Шатен невозмутимо вынул саблю из своего тела и бросил на палубу. Вообщем, скоро бунтовщики были в тюрьме, а «Весёлый Роджер» бросил якорь около какой-то пещеры. Вновь появился Летучий Голландец, и его капитан подтвердил отсутсвие их сундука с достаточно важными вещами. — Курс на мыс надежды! Вор там! — прозвучал голос Достоевского, шатен-же отдал тот-же приказ и вновь уединился у себя в каюте. Рыжеволосый фыркнул на такую колкость со стороны мертвеца и отвернулся. Да, он был слабым, но ключевое слово «был», иначе бы не звали его грозой морей, и все равно этот мерзавец смеет так говорить. Убить его, а не воскресить, и то много чести. Сказки... они все поняли. Было глупо полагать, что они не поймут, и тем не менее Накахара надеялся, что ему поверят. Побледнев, он нервно сглотнул, смотря Достоевскому вслед. Что теперь будет? Плевать на Федора, он на другом корабле, но теперь Дазай знает, что он лгал, он убьет его? Запрет? Накажет? Начнет выпытывать правду? Чуя ведь в самом деле не знал, на что способен шатен. Глубоко вздохнув, он отнес книги в свою каюту и снова вышел на воздух. Если это его последние часы жизни, лучше провести их, наблюдая за морем. Однако здесь произошло то, чего он ни в коем разе не ожидал. Бунт на корабле, ха. Все-таки он, Накахара, капитан много лучше, чем Дазай, по крайней мере его люди никогда не устраивали заговор за его спиной, а Осаму еще и неплохо так приложили — живой человек бы просто не выдержал, череп наверняка треснул. Он даже не успевал понимать, что происходит — только схватился за рапиру, как шатен уже поднялся и за пару минут утихомирил бунтовщиков тюрьмой. Возникало много вопросов, самым главным из которых было то, откуда мертвецы узнали местонахождение вора, то есть, его отца. Должно быть, они ошиблись, или вор все-таки не Мори, потому что на мысе Надежды отец не был никогда за всю свою жизнь. Или это тоже было ложью? В любом случае ответы были только у Осаму. Через какое-то время Чуя все-таки решился зайти к капитану в каюту. Тихо постучав, с разрешения он прошел внутрь, подойдя к столу и разглядывая лежащие на нем предметы. — По какой причине бунт? — как бы невзначай спросил он, пролистав какую-то книгу, не задумываясь даже над тем, что в ней написано, — Часто такое бывает? Они ведь убить тебя могли. Ну, будь ты живым, конечно. — Чуя наконец переводит взгляд на самого капитана, приподнимает бровь, разглядывая его состояние. — Переоделся бы хоть, видок так себе. — Накахара взглядом указал шатену на рану в груди, которая хорошо так виднелась из-под дыры в одежде после удара сабли, после чего сел на край кресла, недолго помолчав и собираясь с мыслями, после, наконец, спрашивая то, что волновало его больше всего. — Как вы узнали, кто тот самый вор? — Eсли-бы они меня убили, то я был-бы только рад. Мне лень переодеваться, ребра и позвоночник и так видно, — после последнего вопроса шатен пристально посмотрел на Чую, — А вот живым это знать не стоит. У трупов есть свои секреты. И да. Я знаю, что ты соврал. Я знаю, что на это у тебя есть свои причины. Я не буду разбираться в этом, но знай. Я не люблю, когда мне нагло врут. — Дазай помрачнел и вышел из своей каюты. До мыса надежды было плыть ещё 30 минут максимум, что радовало. Достаточно быстро зашло солнце, вновь уступая место луне. Луна почему-то стала нервировать мужчину. Возможно, как-раз из-за того, что благодаря лунному свету он почти что скелет. Все полчаса пролетели незаметно, как «Весёлый Роджер» достиг мыса надежды, встав на якорь недалёко от того места, где находился ненаглядный Мори Огай. О да, нет ничего опаснее разъярённых мертвецов. Если встретился с такими, то лучше совершить самоубийство — ходячий труп всё будет преследовать тебе до самой смерти, пока не получит желанное. Да, Дазай был буквально одержим желанием убитт Огая, ибо он ОЧЕНЬ его ненавидел. Осаму был единственным, кого он так жестоко убил, это и оставило след в памят шатена, навсегда поселив в его мрачной душе ненависть к Мори и одержимость его смертью. Благо, он не был мертвецом, поэтому и убить его можно было. Накахара опустил голову, закусив губу и отводя взгляд. Он чувствовал себя сейчас как никогда виноватым, потому что знал, что его раскусят, знал, что бесполезно врать, и все равно солгал. Отвратительно. Он сам отвратительный, если изменяет своим принципам. Где была его хваленая честь, где то самое благородство? Осталась одна только совесть, которая терзала его изнутри больнее остроты стали. Дазай разочарован. Своей ложью в конечном счете он не добился ничего — про отца они все равно уже знали, все напрасно. Рыжеволосый долго смотрел в одну точку, пытаясь привести мысли в порядок, что у него не получалось совсем. Он винил себя и отца, и обоих за ложь. Один лгал семье, второй лгал о семье, отлично, сын достоин своего отца. Накахару даже стало тошнить от своей крови и генетики, однако каким бы плохим человеком не был его отец, он должен его спасти. Хотя бы попытаться. Он ведь знает, как убивать мертвых. Почувствовав, что якорь был сброшен и корабль остановился, рыжеволосый поднялся на ноги и быстро покинул каюту, надеясь найти Дазая до того, как он сойдет с борта. Ему весьма повезло, и, увидев шатена, он быстрым, уверенным шагом направился к нему, прокручивая в голове предстоящий разговор несколько раз. — Дазай. — позвал он, когда был уже в паре метров от капитана. Подойдя чуть ли не вплотную, он продолжил, — Позволь мне пойти с тобой. И... клянусь, я не скажу более ни слова лжи. Прости. — Накахара от неловкости отводит в сторону взгляд. Отчего-то его всегда смущало извиняться перед кем-то. Он не считал это унижением, напротив, но все равно это чертовски смущало. Хотя, на самом деле, его много чего смущает. Мда, ночь пролетела незаметно. Однако, сегодня было достаточно облачно. Погода предвещала дождь. Прям как настроение Дазая. Мрачное, злое и всё также одержимое. Скоро к пирату вновь подошёл Накахара, с достаточно необычной просьбой. Выслушав рыжеволосого, Осаму вновь пристально посмотрел на него и сказал. — Зачем тебе смотреть на то, как убивают предателя и забирают артефакты? Хех, а ведь чёртов Огай считает, что мы с Достоевским мертвы. У меня ведь даже «могила» есть, — Осаму вновь горько усмехнулся, — если хочешь, то иди. Я не в праве удерживать тебя на корабле. — Дазай развернулся и посмотрел в сторону Летучего Голландца. Корабль-призрак возник буквально из пустоты, ведь несколько минут назад здесь никого не было. Вот и повиднелся третий корабль. — За старые грехи надо платить, Мори Огай. — прошептал капитан, наблюдая, как третий корабль плывет к «Весёлому Роджеру». Когда расстояние между кораблями стало очень близким, Дазай и Фёдор первыми перешли на его палубу, заставляя тот экипаж нервно сглотнуть. Вот к ним и подошёл капитан судна Английского флота, с выпученными глазами. Мори Огай. Как же Осаму ждал этого момента. Как же он хотел отомстить. Кажется, уже были и те моряки, что узнали его. Были слышны испуганные перешёптывания: «Мертвец..; оживший труп; как, он же мёртв.. » и тому подобное. Забавно. — Привет с того светааа.~ — сладостно пропел шатен, доставая шпагу. Рыжеволосый благодарно кивнул, нервно выдохнув воздух из легких. Зачем смотреть? Затем, что он не собирается допускать смерти отца просто так, он не собирается смотреть за всем со стороны, он примет во всем непосредственное участие, пусть это может стоить ему жизни. Руки предательски задрожали, стоило рыжеволосому увидеть отцовский корабль. Вся его жизнь была ложью, осознание этого разрушало его внутренний устрой только так, было, черт возьми, невыносимо, хотелось кричать от безысходности, он еле-еле держал себя к руках, когда переходил на отцов корабль, идя чуть позади мертвецов. Он видит страх в глазах Огая и самому становится чертовски страшно. Сейчас решается судьба его семьи и его самого, медлить нельзя, но времени на раздумье дальнейших действий не было совсем. Шатен достает шпагу, и Накахара больше рефлекторно выходит вперед, закрывая с собой отца, достает свою рапиру и направляет ее за Осаму. — Если мы оба выживем, я своими руками убью тебя. — шепотом произносит он, обернувшись к отцу через плечо, после вновь возвращает взгляд к мертвому капитану, совсем не глядя в сторону Достоевского — Чуе откровенно плевать на него, ему жутко стыдно перед Осаму, — Прости, Дазай, но только через мой труп. — уже громче произносит он, крепче сжимая рапиру в руке, —Предупреждаю, мне плевать, что вы мертвецы, я знаю, как убить вас обоих, и могу сделать это прямо сейчас. Я не могу позволить убить своего отца у меня на глазах. — Ммм, любишь-же ты оказывается врать. Я разочарован. —мрачно говорит Дазай, — Тогда я убью вас обоих. Уж простите, я не люблю лгунов и тех, кто предаёт ради денег. Печально, что ты отпрыск этого алчного рода, Чуя. — Осаму вздыхает и направляет шпагу не то на Накахару, не то на Мори. Однако, убить он собирался только старшего Огая. Хватит с него всего этого. И рыжеволосый его не остановит. Как говорится, месть — это блюдо, которое подают холодным. Пират достаточно быстро оказался за спиной Мори и пока никто не успел среагировать, Дазай вонзил свою шпагу ровно в сердце Огая. Это свершилось. Шатен убил этого человека, которого ненавидел всей душой. — Тебе повезло, Мори. Если-бы ты умер моей смертью, то бы понял, что такое адская боль на самом деле. Из-за тебя я был проклят и обречен на вечные скитания, не имя возможности выйти на сушу. Дазай с отвращением вытащил шпагу из тела Мори, последнее же с глухим стуком упало на палубу. Он был рад. Ведь капитан помнил, какого это — очнутся в тесном подобии «гроба», непонятно где. Сначала было ощущение, будто тебя схоронили заживо, но всё было гораздо хуже. Он помнит, как ужаснулся при виде своей правой руки. Он помнит, как кричала его родная мать, увидев на пороге своего дома «мёртвого» сына. Достоевский ожидал, что Чуя сорвётся, поэтому он крепко и мёртвой хваткой схватил его за руки, не давая возможности высвободится. — Может-быть ты хочешь вернуться к своему отцу и пройтись по Рее, Чуя Огай? — с усмешкой спрашивает Фёдор, брезгливо смотря в сторону трупа. Бывшие подопечные Мори не осмеливались атаковать: были и те, кто вообще выпрыгнул за борт, посчитав, что пришла нечистая сила. Накахара хмурится, лицо его становится мрачным и серьезным, как никогда. Он знает, что солгал, знает, что поплатится за это, знает, что он отвратительный, но теперь уже ничего не изменить. Да, он был готов отстаивать жизнь своего отца до последнего, но просто даже не успевает среанировать, как шатен исчезает с его глаз, как слышен звук разрывающейся плоти и глухой удар падающего на дерево тела. Он замер, обернувшись и созерцав мертвого отца с зияющей в груди дырой. На его лице отражалась вся боль и обида — он не успел даже попрощаться, что уж говорить о вопросах о его прошлом и правде. Но где-то в глубине души он даже хотел его смерти. Рапира падает на пол, просто потому что у Накахары ослабли руки. Не отрывая взгляда от мертвого отца, он делает шаг вперед, чтобы подойти к тому ближе, но понимает, что что-то его держит. Вернее, кто-то. Он оборачивается резко, наконец к нему возвращаются все чувства и его яркие эмоции, он начинает вырываться с крепкой хватки, пытается ударить Федора и высвободить руки: — Пусти меня, сволочь! Ублюдки, ненавижу! — голос дрожит то ли от злости, то ли от не пойми чего, и сейчас его желание убить всех и вся вокруг колоссально. Хватка мертвеца по сравнению с живым стократ сильнее, рыжеволосый медленно прекращает попытки вырваться, тяжело дышит, опустив взгляд в пол и зажмурившись. Все было напрасно. Он не спас ни себя, ни отца, в конечном счете подведя обоих к смерти. Должно быть, его ждет та же участь, и от этого просто становится тошно — умереть из-за такой дряни, как отец. Он слышит свое настоящее имя с уст Достоевского, и внутри будто что-то щелкает. Снова дернув разок в попытке вырваться и оставив эту затею совсем, он поднимает взгляд и ненавистно смотрит Федору в глаза без какого-либо страха теперь. — Не смей звать меня его фамилией. — сквозь зубы произносит он, буквально выплевывая эти слова, — Не хочу больше слышать ничего, что связывало меня с отцом. Накахара отчаянно вздыхает и прикрывает глаза. Наверное, если бы они оба остались в живых, Чуя бы в самом деле убил его сам. Он ненавидел Огая, он ненавидел весь свой род, потому что все они были ублюдками и заслуживали смерти. Так, выходит, Накахара и сам стал таким же ублюдком, врущим на каждом шагу? От этой мысли стало еще более противно. В груди предательски щемило от всех нахлынувших чувств. Накахара снова раскрывает глаза, но теперь просто не хочет смотреть на труп отца. Он смотрит шатена, прямо в его глаза, не со злостью, больше с какой-то виной. Потому что он признает то, что виноват, признает, что поступил отвратно, и признает, что, в принципе, достоин смерти следом за своим отцом, и что не станет противиться его дальнейшей судьбы, которая полностью в руках Осаму. Дазай лишь вздохнул и махнул рукой Достоевскому, мол: всё, отпускай. Последний молча и невозмутимо отпустил Накахару, совершенно никак не отреагировав на его оскорбление, после чего Фёдор направился в трюм корабля, как-раз за сокровищами, что украл Мори. — À cause des péchés que vous avez à payer. La mort. *— тихо сказал Дазай, убирая шпагу и направляясь на свой корабль. Он позвал за собой Накахару и произнёс: — Я не волен держать тебя. Раз ты знаешь, как нас убить, то... Вообщем, иди на все четыре стороны. Хоть к Достоевскому, на Летучий Голландец — Осаму хмыкнул. Он сильно разочаровался в Чуе. Ибо ложь, это то, что шатен ненавидел его всей душой. Ложь погубила его и обрекла на вечные муки. Ложь отняла у него всё. Дом, родителей друзей, возможность что-то ощущать, даже самую маленькую боль...и он не хочет, чтобы с кем-то произошло подобное. Не наблюдая за рыжеволосым, мужчина разворачивает корабль, отдаёт приказ поднять паруса и отчаливает от мыса надежды. Ему было плевать, зашёл-ли Накахара на борт, это его право. После убийства Огая Дазаю просто стало намного душевно легче. Просто камень с души. Поручив управлению судном Юкичи, пират пошёл в свою каюту. Заперевшись, он погряз в раздумьях, удивляясь, сколько всего произошло за несколько несчастных дней. Сделав несколько записей в записной книжке, капитан опять вздыхает, рассматривает свои кости-руки, выходит из каюты и вновь встаёт за штурвал. Поднялись небольшие волны, это хотя-бы малость радовало и скрашивало ужасное настроение Осаму. А то одно спокойствие и ничего интересного. Само настроение было ужасным само по себе — Дазай не мог найти причину своей мрачности и более большой скрытности. Опять заперевшись в каюту, пират взял первую попавшуюся книгу и погрузился в чтение. Однако, скоро и это ему наскучило, поэтому он стал бесцельно бродит по судну, также пребывая в раздумьях. Накахара не мог даже произнести слова в ответ, вернее, не мог позволить себе этого. Он видел в его глазах отвращение, разочарование, и все эти чувства воедино просто убивали в рыжеволосом остатки какой-либо надежды на возможное прощение за такой мерзкий даже для него самого проступок. И Дазай делает худшее, что мог бы сделать. Он отпускает его, остается безразличным к нему, будто ребенок, который потерял интерес к игрушке, просто откладывает ее в сторону. От этого становилось тошно. Лучше бы Осаму убил его, так было бы легче. Накахара даже не верит, что решается, но им будто что-то движет, и он все-таки переходит на «Весёлого Роджера», моментом скрывается с глаз капитана в своей каюте, запирает дверь за щеколду и буквально падает в кресло. Сил не было даже стоять на ногах, он не пил ничего и не ел уже двое суток, оттого его состояние вообще сложно назвать нормальным. Сейчас же он еще и морально истощен — смерть отца, унижение самого себя, эти внутренние терзания, неугомонная совесть просто добивали его. Он будто чувствует, что скоро умрет, но ничего не хочет с этим делать. Потому что не заслужил спасения. Из-за температуры в глазах плывет, но его голова забита только одним — прекратить врать и дать Дазаю информацию, которая действительно важна для него. Способы воскресить и убить мертвого. Рука дрожит, но он усердно сжимает перо в руках, слишком обильно смачивает то чернилами, оставляет на пергаменте пару клякс и только потом начинает писать. Его почерк, ранее разборчив и красив, сейчас скачет зигзагом, он старается писать быстро, ощущая, как сознание медленно покидает его. Бессонница тоже сказывает свое действие на нем. На бумаге появляется первый пункт, способ убит мертвеца, но на второй его просто не хватает. Перо выпадает из рук, в глазах медленно темнеет, и он просто роняет голову на стол, на свою руку, не в состоянии более держаться с такой усталостью.