Knock

— Ты когда-нибудь хотел превратить кого-нибудь в кровавое месиво, чтобы даже не было понятно, кем человек был раньше? — внезапный вопрос тихо звучит в полумраке комнаты, отскакивая от стен, растворяясь, словно ночь съела эти слова, не без удовольствия перекатывая каждое слово на языке. Такое не спрашивают просто так, не спрашивают, рассчитывая на серьёзность. Это просто глупый, спонтанный вопрос, задать который могут немногие. Взгляд направлен в сторону, где, как кажется, должен быть ещё кто-то. Воображение само рисует картинку: в противоположном конце комнаты, за толстой пеленой мрака, недовольно хмурят брови, щурясь, чтобы разглядеть негодника, задавшего столь нескромный вопрос и, смерив осуждающим взглядом, наказать его очередным замечанием о хорошем поведении. Получая уж слишком много синяков и затрещин вне занятий за любую глупость, за любое ребячество, за любой «неправильный вопрос» или высказывание, парень испытывает всё большее раздражение в сторону своего учителя: до безобразия правильного, словно сошедшего со страниц одной из тех дурацких книг, где главный герой может абсолютно всё, всегда добр, но злить его не стоит. От идеализации образа сводило челюсть, так сильно это бесило иной раз. Потому хотелось как можно сильнее задеть, вывести из равновесия, однако, не имея преимуществ в силе, приходилось действовать таким, сравнительно извращённым, способом. Задавать вопросы. В шутку или нет, другому было неважно - такого здесь не понимают, таких вопросов не любят, таких забав не ценят и навряд ли будут ценить. Оно и понятно, ведь каждый из них сидит на некой игле - как на наркотиках. Каждый зависим от своих личных, понятных исключительно ему самому, вещей. Но любая из них - не более, чем плацебо, каждый прекрасно это осознает, продолжая питаться лживыми моментами их дерьмовой жизни. Вздохнув, Алекс поворачивается к койке «соседа» - никто не сомневался, что их поселят вместе, ведь ученик со своим учителем должны быть рядом как можно больше времени. Данный факт был столь же неприятен, как и излишняя педантичность Джеймса. «Быть настолько скучным нужно ещё постараться, но как мы видим, Агент справляется с этим на ура!» Едкое замечание, брошенное однажды за общим столом, повеселившее многих, впоследствии, обернулось излишней жестокостью и предвзятостью на тренировках. — Я уже делал это раньше. И нет, совершенно не хотелось, — Перец, легко ухмыляется - услышал, не спал. Не то, чтобы он надеялся на разговор с человеком, что в ответ мог только бросать укоризненные взгляды, но попробовать явно стоило, ведь — не может того быть — это сработало. — И как тебе это все? Ты дрожал или твое лицо искажала улыбка от счастья, видя чужие конечности оторванными? Ловил ли ты эйфорию? А может ты боялся, отступая назад? Хотя, судя по твоей работе… — Я ничего не чувствовал, — бесцветно, холодно, словно железо. Этот ответ вводил в ступор, заставляя несколько раз моргнуть и открыть рот. Он точно не машина? Приподнявшись под чертов скрип кровати - чтобы он провалился - надеясь, что смотрит точно на Джеймса, Алекс продолжал сверлить темноту напротив взглядом. Прямо сейчас казалось, что в одной комнате с ним не человек - только масса из костей и кожи, без души и умения получать какие-то чувства. Не как остальные - хоть и копирки друг друга, но всё же разные, а просто механизм. Хорошо сделанный, говорящий и выглядящий как человек, но всё ещё механизм. — Ты ведь знаешь мою историю, Алекс. Мне так или иначе приходилось это делать, и пока мы отсюда не выберемся, буду делать. Так уж выпала карта. Но знаешь, мне не о чем сожалеть. — Ты бы предпочёл что-то другое? — голос разнесся слишком близко, буквально обжигая левую часть лица. Пока он говорил, эта туша успела пройтись по всем скрипучим доскам, и уже присела рядом, кажется, склонив мирно голову к его подушке. — С чего ты взял? — Мы являемся исключительно копирками друг друга. Если нас перемешать и раздать рандомные роли, готов поспорить, никто бы разницы не увидел. И ты не ощущал, что все эмоции, которые мы сейчас испытываем уж слишком неприятные, новые? Будто только появились, — рука схватила чужое запястье. Не в порыве чувств, не потому, что хотелось быть ближе. Просто попытка вызвать хоть что-то, кроме сомнительно-живого холодного тона. — Ты сам знаешь причину всего этого. Одинаковые, созданные для легкой смерти, нам просто однажды улыбнулась удача, и теперь мы живые. Философствовать тебе не идет, ты не силён в этом. Понимаю, тебе трудно, но послушай… Старшего, — тихое хихиканье, а вскоре приглушенный смех резко разрушает всю серьёзность, и Джеймс с раздражением закрывает Перцу рот. — Ты забыл правило про молчание?! — Не-а! Но наша разница почти незаметна! — парень, всё ещё посмеиваясь убирает от своего лица руку, совершенно забыв о чём шёл разговор до этого. Видимо, столь сложные вещи не задерживались надолго в горячей голове. — Но я всё ещё старше. Стоит ли напоминать, что ты попал сюда одним из последних? — Агент закатывает глаза, обречённо вздыхая, — это ребячество начинает нервировать. — Кстати, ты заметил странное поведение «чудика»? Ну, то есть Шизофреника.… Даже для своей болезни, точнее синдрома «Ну в глаз померещилось». Когда он там в последний раз ел? — У тебя внимания хватает только на пару секунд, что ты так скачешь с одной темы на другую? Но в любом случае, в последнее время он не появлялся на кухне и вряд ли что-то ел. Ты сам знаешь, его замкнутость. Да и к тому же, не твоего ума это дело. Быстро спать. Не горю желанием слушать твоё нытьё о том, как тебе плохо. А отлынивать ты уж точно не будешь, у нас много дел, — недовольный тон со стороны Джеймса заставил юношу улыбнуться, и вздрогнуть - он что, только что погладил его по волосам? — Спокойной ночи, — скрип половиц, тихие шорканья покрывала, и наконец, тишина. Да уж, надо поспать, все мысли должны быть на свежую голову, какими бы они не были безумными и несерьезными. Пусть хоть у кого-то в этом скучно-унылом месте будут силы, и воля делать жизнь остальных чуть менее мерзостной. В ответ послышался лишь вздох, намекающий на то, что разговор явно затянулся и продолжать его нет совершенно никакого смысла, что пора бы уже наконец лечь спать, ведь уже поздно, а завтра предстоит хорошо поработать, в первую очередь, на благо их небольшой команды, потому что Алекс, в кои то веки, должен сделать хоть что-то полезное, не раздражая остальных своим сомнительным юмором. Было даже странно, что простой вздох может быть так красноречив, но если Агент мог спокойно рассказывать про убийства, ничего при этом, не ощущая, подобное можно было считать вполне нормальным.

***

В это же время, в самой дальней комнате коридора, за, несомненно, железной дверью, кашель отскакивал от стен, врезаясь в собственную голову как ножи или гвозди — один за одним, методично, медленно. Тот, кто жил за железной дверью, проклинал всё, что только мог, прекрасно понимая, что ещё немного и он переступит ту черту, за которой рождается безумие. Юноше с лихвой хватало голосов полуночных гостей, кои, о, несомненно, уже здесь, смеются и протягивают ему очередную порцию еды - такой аппетитной и горячей. Наверное, он ни разу не пробовал такой! Но к великому сожалению, было одно условие: есть одному. На самом деле он был даже рад не делиться. Чем больше у него есть, тем меньше он отдаёт, правда, есть условие — он сам еда. Для того, кто стоит по ту сторону зеркал и отражений, для того, кто цепляется острыми когтями за волосы, края одежды, руки. Монстру неважно, где и что происходит, он будет шептать, что все убийства - это вина только Шизо и не важно, были ли эти убийства реальными. «Дорого тебе обойдётся моё молчание» Боб открывает глаза, когда холодные пальцы смыкаются у него на шее - это так страшно. Но всё исчезает, когда по коридору раздаётся глухой топот сапог, настоящий, не в его голове! Стук рычагов тоже настоящий, как и скрип дверей. Самыми реальными выглядят алые глаза, смотрящие устало, просто и серьёзно одновременно, без презрения, как это делают другие. Шизо хочет подняться с холодного пола, но его останавливают, легко качая головой. — Не вставай, мне тебя еще осмотреть надо. Ты долгое время был изнурен голодом и нужно время чтобы тебе стало лучше. Ты ведь не ел куда больше, чем пара дней, не так ли? — запах стряпни Джеймса не такой сильный, как можно было ожидать, но от него живот предательски скручивает, от чего парень невольно сгибается, почти касаясь носом тарелки с супом, в котором плавали редкие овощи и кусочки хлеба - так плотнее и вкуснее, говорил Боец, уплетая за троих свою порцию и жалобно посматривая на чужие. — Я уже ел, сэр, — Шрам не удивлён. Почти не удивлён. Он знает про странное правило, знает про зеркала - которых в этой комнате нет - и воспринимает слова друга как нечто должное, что, к сожалению, исправить нельзя, можно лишь ослабить, да и то ненадолго. — Еда сейчас и вокруг меня. Я больше не должен есть, ведь чем больше, тем быстрее съедят меня, ничего не оставив. — Понимаю, но здесь я и они ничего не смогут сделать, Шиз. Они отравляют твой разум, заставляя видеть то, чего нет. Перед тобой настоящая еда. Поешь, будь так добр. — Вы меня просите? — Конечно, — от этих слов безумец лишь нервно улыбается. Давалось сложно, но, когда такие слова говорил Он, юноша словно чувствовал себя лучше, словно под некой защитой, через которую не могут пробиться даже чудовища из отражений. Неловко кивнув, он соглашается поесть, но после пары ложек, его скручивает ещё сильнее, к горлу подступает рвота. Больно, ужасно больно! — Ну, тише. Ты не ел почти две недели, твой организм отвык. Тебе стоит есть понемногу, не торопясь. — Извините. — Не стоит, — минуты проходят в полной тишине, без чужих и собственных голосов, лишь тихое стечение ложки о дно железной тарелки. Лидер сидит на кровати рядом, внимательно наблюдая, Шизо, впервые за сравнительно долгое время ест. Ему по-прежнему больно и всё ещё тянет тошнить, но ему вправду стало чуть легче, чуть спокойнее, чуть лучше. Супа было немного, трапеза закончилась быстро, а разговаривать о чём-либо было глупо, потому Шрам молча поднимает с пола пустую миску, уже собираясь уходить. — Огромное спасибо Вам, сэр, — раздаётся куда более живой голос, что, несомненно, радует. — Обойдёмся без этих формальностей. Мне не нравится этот официоз в личном общении. Ложись. Отдых - важная составляющая лечения. Сон - тем более, — иногда он напоминал строгого, но любящего опекуна, заботясь и защищая. Под его указы и слова тело само делало действия, голова слушалась. И вот сейчас Шизо смотрит на него выжидающе, словно нужно сделать что-то ещё. Проигнорировать этот взгляд было бы, в какой-то степени, неправильно и крайне грубо. Лидер понимает это, и прежде чем уйти, оборачивается, легко, почти незаметно улыбаясь. — Спокойной ночи. Спи крепко, понял? — да, так намного лучше, определённо намного лучше, думает безумец, наблюдая как тяжелая дверь закрывается, слушая, как щелкает рычаг и вновь тишина наполняет помещение. Маленькая лампа, освещавшая до того комнату, увешанную рисунками и схемами, пару раз мигает, явно намекая на что-то. Так кажется Шизо, когда он, сначала косится на отодранную половицу под кровати, а потом тянет к ней руку, чтобы достать осколок. Из отражения на него смотрит чудовище, ухмыляется, радуется, но ждёт, потому что нападать сейчас нельзя, потому что Он всё ещё здесь, потому что Шрам всё ещё здесь. Шизо засыпает, так и не сменив положения: сидя на полу, откинув голову на кровать, сжимая в руках остатки от зеркала. «Ты убил человека. Дорого тебе обойдётся моё молчание»