Не делай мне больно

— А ты не хочешь ребенка? — она не желала уходить с этой темы. В минуты непозволительной слабости, когда на меня снисходило сентиментальное настроение, когда доставляло огромное удовольствие отвлекать бурчащего Стайлза от работы, я представляла, что мы не одни. Вот лежим на диване, по телевизору идет фильм, который мы уже знаем наизусть, перекидываемся фразами, и вдруг дверь в нашу спальню открывается, и заходит… — Мааам, мне скучно! — Стайлз, мне двадцать шесть. Я хочу семью, где будем не только ты и я. Он ошарашенно взглянул на меня, словно проверяя, не ослышался ли. — Но я вижу, ты к этому еще не готов… Ты так рискуешь собой, но ни разу не спросил меня. Я не имею в виду то, что ты не учитываешь мое мнение, нет. Просто ты еще не думаешь «мы». Ты думаешь «я». Мы с ним никогда не обсуждали это. Не потому, что не было желания, а потому что не было времени. Мы постоянно бежим, оба в разъездах, оба любим свою работу, которая отнимает все силы. Утро без завтрака, обед на бегу, ужин — как получится. Мы настолько привыкли к такому образу жизни, что даже подумать о том, чтобы что-то поменять, нет времени. Я обвинила Стайлза, что он не думает «мы». А я сама? Меня тоже часто не бывает дома, я пропадаю на университетских мероприятиях и конференциях; мы редко засыпаем вместе. То он приходит позже, а то и не приходит вовсе, то нет меня. Как в таких условиях создать семью? Когда мы не можем организовать друг друга и разобраться с собственными жизнями? Но с появлением нового человека все изменится. Все всегда меняется. Но надолго ли? Стайлз никогда не спрашивал меня, хочу ли я перемен. У всех наступает момент, когда они понимают, что «засиделись», но ничего не предпринимают. Я не «засиделась». В глубине самой себя я всегда знала, что единственная моя опора, самая устойчивая из всех — это Стайлз. Я хочу с ним и «засидеться», и меняться. Не передать то волшебное ощущение, когда понимаешь, что вы с человеком на одном уровне. Вы — это одно. Сейчас это «одно» дало угрожающую трещину, а мы оба с ужасающим спокойствием крошим ее каменные края, отдаляя себя друг от друга. Совсем скоро сами окажемся на дне по обе его стороны, если, конечно, дно имеет какие-то границы и зоны. Например, зона непонимания. Зона неспособности найти компромисс и зона ложных ожиданий. Зона затяжного терпения и ожидания, наверное, бьет сильнее остальных, ведь она действует не сразу, а копит разрушительный эффект годами. В какой зоне оказались мы? В тот день я поняла, что самый глупый мой поступок я совершила тогда, когда оставила то, что убивало тьму внутри меня. Я уже двадцать минут смотрела на тест. Отрицательный. Почему дала себе надежду, что может быть по-другому? Зачем вообще начала гонять эту тему в голове, раз она такая болезненная? Вот наслушаюсь подруг, потом страдаю в одиночку. Я вышла из ванной. А что бы я сделала, если тест оказался положительным? Сразу же побежала бы к Стайлзу, который неизвестно где находится? Позвонила бы Эллисон? Или сидела бы одна, уставившись в стену, пытаясь осознать, что меня теперь двое? Тест отрицательный. Атмосфера в холодной комнате — отрицательная. Состояние — отрицательное в квадрате. Я сама, словно отрицательной герой, точнее, героиня, безвкусной мелодрамы. На середине сюжета эта самая героиня теряет смысл жизни, в гордом одиночестве сидит на стуле и пытается разобраться с той кучей беспросветного дерьма, которое сама же и замешала. Не люблю такие фильмы, все они одинаковые, и к таким женщинам на экране никогда не испытывала сочувствия, потому что сама не теряла разума. Просто не понимала, как можно довести ситуацию до такого уровня. По-идиотски иронично. Теперь я сама сижу на стуле в одиночестве, от души надеясь, что режиссер вот-вот скажет: «Снято!», а я с улыбкой встану и пойду отсыпаться от этого нереального кошмара. Мечтай, Лидия. Следующий день я провела на работе. Вот где я точно не могла предаваться внутренней меланхолии, за что благодарила небо. Ближе к концу сумасшедшего дня от Эллисон пришло сообщение, что она узнала, где Стайлз. Он собирается в очередную командировку, вылетает завтра вечером. Я поблагодарила подругу за информацию, но Стайлзу звонить не стала. Он снова не счел нужным во что-то меня посвятить. Будто мы стали совсем чужими людьми. Я закрыла ладонями лицо, беззвучно шепча все то, что хотела бы ему сказать прямо в лицо. Упрямый идиот, я не могу без тебя! Не хочу идти домой. Там мои мысли становятся болезненно материальными и рикошетят от стен, врезаясь в меня и причиняя боль, словно от огнестрельной раны. Но выбора у меня все равно нет. Идти некуда, позвать и скрасить мое одиночество — некого. Я стала той вызывающей жалость героиней из мелодрам, которые всегда ненавидела. Нужно что-то приготовить поесть. Я раздраженно откинула прочь ложку, которой перемешивала салат. Боже, что я делаю? Мне надо немедленно позвонить Стайлзу, сказать, что я люблю его и пусть он уже возвращается, извиниться наконец! Я ринулась искать телефон, тот как на зло, будто издевался надо мной. Вот обнаружила его в кармане пальто, которое даже сегодня не надевала. Вдруг он сам зазвонил, что я от неожиданности его чуть не выронила. Незнакомый номер. Сердце сжалось от неприятного предчувствия. — Лидия? — послышался незнакомый мужской голос. — Да? — прохрипела я. — Это Эд Касл, работаю вместе со Стайлзом. Лидия, ты в Нью-Йорке? — Что с ним? — едва ворочая языком, спросила я. — Мы в больнице, Лидия, — громкие звуки непонятного рода мешали мне различать слова. — На 64-й улице… по… авеню… — Выезжаю, — прошептала я. Я схватила пальто и сумку и выбежала из квартиры. *** — Я боялась, что когда-нибудь ты даже не напишешь, что задерживаешься, потому что лежишь где-нибудь с простреленной головой, а «скорая» едет слишком медленно! Стайлз, ты понимаешь?! Ты знаешь, что такое инстинкт самосохранения? Стайлз, я не могу видеть, как ты рискуешь своей жизнью. Стайлз, ты слышишь меня? Стайлз, я люблю тебя. Ответь мне, Стайлз. Прошу… Много людей вокруг. Все они носятся, бегают, кричат, создавая неимоверное нервное напряжение, которое заставляет натянуться мое тело сверхчувствительной струной. Я воспринимала посторонние звуки через пелену своих внутренних, пытаясь настроиться на канал, связывающий меня со Стайлзом. Я сидела в приемной экстренной хирургии. Сказали, ждать. Я жду, жду и жду уже целую вечность, а мне не хотят сказать, что с ним. Не хотят… Входная дверь открывается в тысячный раз, и залетают перепуганные Эллисон и Скотт. Смотрят на меня в мольбе, а я качаю головой, морщусь, стараясь не разрыдаться. Не плачь, Лидия, не плачь… Стайлз, я люблю тебя. Вернись ко мне, пожалуйста. — Я же говорила ему, — прошептала я, вцепившись в плечо подруги. — За что, Эллисон?.. Она обхватила меня дрожащими руками, но не позволяла себе плакать ради меня. — Лидия, все будет хорошо, — как заведенная повторяла она, успокаивающе поглаживая мою спину ладонями. — Эллисон, я… я боюсь. Я же ничего ему не сказала! — мой голос сорвался в бездну из слез. Я разрыдалась. Сильно, больно, беззвучно, в молчаливой истерике из всех слов, которые я не успела сказать, из глупой досады из-за слов, которые не надо было произносить никогда. Я не заметила, как Эллисон вручила мое содрогающееся тело в более крепкие руки Скотта. Я тут же уткнулась в него, не останавливая этого потока отчаяния, готового разнести весь Нью-Йорк в щепки. Я ждала только тебя, Стайлз, всю жизнь. Даже когда сама этого не понимала, ты был мне нужен. Только ты один. Не смей уходить от меня, слышишь?! Иначе я возненавижу тебя за то, что ты оставил меня в этом мире одну. Я хочу любить тебя, а не ненавидеть. Стайлз, пожалуйста. — Она спит, Эли. Столько слез я не видел никогда, — непривычный тон Скотта пробивается издалека. Уставший, испуганный, хриплый, будто от напряжения он курил всю ночь, запивая каждую сигарету самым горьким кофе. — Боже, пусть это быстрее закончится. Кто-нибудь выходил? — голос подруги дрожал. — Нет, только еще больше людей привезли. Этот сумасшедший стольких успел положить и ранить, прежде чем его схватили, что… Я опять провалилась во тьму.