Посвяти мне своё первое слово

      Темные коридоры. Дорогие картины. Отделка из красного дерева. Повсюду люди в строгих костюмах.       Я спешил к выходу, потому что все в здании суда, казалось, было настроено против меня. Против всех нас, обычных людей.       «Низшие слои общества». Кажется, так нас называли эти снобы — «верхушка», «элита».       Нам, «низшим», всегда приходилось терпеть. Просто молчать и соглашаться. Особо смелые пробовали отстоять свои интересы и мнение, но делали этим только хуже.       Все всегда определялось еще до суда. Так было, так есть и так будет.       «Согласно Конституции Соединенных Штатов Америки вы имеете право признать или не признать свою вину».       «Если вы признаете свою вину, вы отказываетесь от права на апелляцию».       «Суд приговаривает вас к ста часам общественных работ и штрафу в размере пяти тысяч долларов».       Судья не умолкал, задал мне множество вопросов, точно не меньше пятидесяти, прежде чем я признал свою вину. И на все был один мой ответ — «да». Но формальности в суде всегда обязательны.       Конечно, можно было оплатить штраф в полиции и выйти под залог сразу, но сержант решил поиздеваться и продержал меня в участке двое суток, а потом еще и передал дело суду, чтобы все было, по его словам, «официально».       Впереди, около старой красной машины, показался знакомый силуэт. Невысокий парень с короткими каштановыми, почти черными, волосами, в коричневом бомбере поверх белой майки, спортивной куртке и серых армейских штанах, заправленных в берцы. Издалека казалось, что он носит перчатки, но на самом деле это татуировки. Он предпочитал цветные. Забил воротник, рукава, сделал несколько на животе, бедрах, пояснице, икрах и даже на висках. Рисунки были разные: от незамысловатых узоров до маленьких произведений искусства. Мне всегда нравилось, как татуировки смотрятся на его смуглом теле, но себе я бы никогда столько не сделал. Мне хватило нескольких на руках и груди. А Дрейк гордился тем, что у него их больше семидесяти.       — Привет, — сказал я, подойдя ближе.       Мы, как обычно, стукнулись плечами, одновременно пожимая друг другу руки, и сели в машину.       — Ну, как прошло? — Друг завел мотор и сдал назад.       — Хреново. Пять косарей штрафа отдал, плюс работы назначили. В дом лезли все, значит, и платить нужно вместе. Вы мне должны.       — По штуке с каждого, получается, — подсчитал Дрейк. — Лучше бы деньги взяли, — усмехнулся он. — Тот парнишка все равно чокнутый. Ему и там неплохо жилось.       Я неодобрительно глянул на друга.       — Да ладно-ладно, шучу я. Но насчет чокнутого — правда. Совсем двинутый.       — В плане?       — Кэтрин сказала, он даже разговаривать не умеет!       — Подожди. — Я повернулся к другу всем корпусом. — То есть как это «не умеет»? Не понимает английский?       — В том-то и дело. Понимает он все прекрасно. Но не говорит. Тут как с маленькими детьми. Тебя они понимают, а сами только бессвязную бредятину несут. Нет, ну, он, конечно, не немой. Десяток базовых слов все-таки говорит. Но не полноценными предложениями, а односложными ответами.       Я полминуты переваривал сказанное, ошарашенно глядя перед собой.       — А сколько ему лет? — спросил я наконец.       — Восемнадцать. Тот ненормальный похитил пацана, когда ему было семь, и держал у себя. Видимо, толком с ним не занимался. Учитывая еще, что он только раз в неделю его навещал, парень деградировал. Он помнит только, что его зовут Марк. Больше ничего не рассказывает о прошлой жизни.       — Копы еще не нашли его родителей?       — Нет. Йен говорит, что они поднимают архивы, ищут. Возможно, еще через пару дней. Чувак, это Мемфис! Ты же знаешь, что подобных случаев за один день как минимум пятьдесят происходит! — Дрейк резко свернул вправо, раздался противный скрежет колес.       — Эй, полегче! — Меня впечатало в сиденье.       — Больше всего бесит, что этому уроду предложили сделку! — проигнорировал меня друг.       — Ну, как всегда, — мрачно сказал я. — И сколько ему светит?       — Двадцать пять общего режима вместо пожизненного! — Дрейк закусил губу, тяжело дыша. — За всякую херню вроде крека дают десятку, а за такое — всего двадцать пять!       Он смотрел на дорогу стеклянными глазами, стараясь сдерживать эмоции, но у него это плохо получалось. И я прекрасно знал почему. Его отцу дали десять лет тюрьмы за то, что он держал наркотики у себя дома, а потом толкал их в клубах и барах.       — Деньги решают все, — честно сказал я. — У Ханса хороший частный адвокат. Он выторговал выгодную сделку. А твоему отцу достался государственный неумеха.       — Гребаная система!       Мы несколько минут молчали. Дрейк первым нарушил тишину.       — Тебя сразу на работу?       — Да.       — Тогда мы приехали. — Он снова резко влетел в поворот и так же резко припарковался напротив больничного здания.       Меня снова впечатало в сиденье, а потом отбросило вперед.       — Ненавижу, как ты водишь!       — За столько лет можно было привыкнуть, — спокойно ответил Дрейк.       — За столько лет можно было научиться нормально водить, — сказал я по-дружески язвительно и вышел из машины.       — Радуйся тому, что есть! — крикнул мне вслед друг.       На самом деле водил он отлично. С тех пор как в шестнадцать первый раз сел за руль, ни разу не попал в аварию. Хотя и вел себя слишком агрессивно на дорогах: превышал скорость, не уступал, пролетал на знаки «стоп», парковался в неположенных местах, а иногда вообще ругался, показывал неприличные жесты и подрезал других водителей. Пару раз его чуть не лишили прав за вождение в нетрезвом состоянии.       Даже если бы и сделали это, он бы не перестал ездить. Скорость — его стихия. Она всегда помогала ему бороться со стрессом. Дрейк садился за руль, врубал на всю громкость любимый латино-рэп и просто гонял по улицам — это его расслабляло.       К своей машине друг относился с особым трепетом. BMW E32 восемьдесят восьмого года — его первая машина. Он долго копил на нее, правда, хватило только на подержанную. И хоть изначально автомобиль был не в лучшем состоянии, спустя пару месяцев уже гонял по улицам с завидным ревом мотора. Дрейк сам полностью восстановил кузов, установил новый кожаный салон, радио и полированные колеса. Своей работой он гордился и никогда не забывал о ней упомянуть, как только разговор хоть мельком касался машин.

***

      Я поднялся по ступеням здания больницы и зашел внутрь. Поскольку на работе меня не было два дня, теперь я должен был отработать полные сутки.       До обеда я просто расхаживал со шваброй, как попало проходясь только по видным местам и создавая иллюзию занятости. А потом поспешил в столовую.       Вдруг перед моим носом кто-то поставил большую тарелку с ароматной лазаньей. Я удивленно поднял глаза. Это была Кэтрин.       — Угощаю, — улыбнулась подруга, сев напротив. — А то, наверное, с утра голодным ходишь.       — Наконец-то нормальная еда! — обрадовался я, отодвинув в сторону недоеденный круассан. — В участке отвратительно кормят.       — Ты прямиком из суда? Ужасно выглядишь.       — Из участка в суд, из суда в больницу. Дрейк привез. Как там ребята? И тот парень? Марк, кажется.       — Да. Марк. Ужасно. Он долго не давал себя осмотреть, кидался на всех, вырывался и пытался спрятаться. Потом ему вкололи успокоительное. Это немного усмирило бедолагу. В итоге общими усилиями его подстригли, переодели и осмотрели. У него уйма болезней из-за неправильного развития: анемия, дистрофия, авитаминоз, фотофобия, эритропения, слабая иммунная система. И это еще не говоря о всех психологических травмах.       — Ну, все это можно вылечить при должном уходе, я думал, будет хуже.       — Это — да. Но психику лечить будет сложно.       — Дрейк сказал, что он все понимает. Значит, не все так запущено?       — Он нормально реагирует, когда с ним тихо и спокойно разговариваешь, отвечает на вопросы, но боится. В этом вся проблема. Он боится людей. Постоянно зовет этого Ханса и хочет домой. А еще… У него рубцы на спине, шрамы по всему телу, синяки… Мне на него смотреть больно.       Мы ненадолго замолчали и продолжили есть. Мне хотелось прямо сейчас встать и пойти проведать Марка. Кэтрин внимательно на меня посмотрела и, словно прочитав мои мысли, строго сказала:       — Даже не думай. Это запрещено.       — Знаю. Просто стало интересно. Ладно, все, что произошло, не наше дело. Давай о другом. Как там твои дела с опекой Кристофера?       — Пока что все нормально. Если я пройду испытательный срок, он останется со мной. Но они такие назойливые и приставучие! Каждую неделю приходят проверять, как мы живем, контролируют буквально все. Это уже бесит.       — Потерпи чуть-чуть. Осталось же всего полгода.       — Я так устала! На мне Крис, дом, счета, работа, эта возня с документами. Как же мне их не хватает! — Кэтрин рухнула на стол, закрыв голову руками.       — Все наладится. — Я накрыл ее ладонь своей.       Несколько месяцев назад Кэтрин и ее девятилетний брат Кристофер потеряли родителей. Теперь от них не отставали органы опеки, чтобы забрать мальчика в приют, но Кэтрин подала на опекунство. Все шансы при ней: наличие образования, отсутствие судимостей, дом, постоянная работа.       — Ладно. Идем. Перерыв заканчивается, — сказал я, встав из-за стола и взяв наши подносы.       Кэтрин еще пару секунд собиралась с мыслями, а потом, сделав привычный невозмутимый вид, пошла за мной.       — Придешь завтра к нам? — спросила по пути на второй этаж.       — Накормишь? — ехидно улыбнулся я.       — Посмотрим на твое поведение. — Кэтрин сделала то же самое. — Не обольщайся. Я тебя зову, потому что ты нравишься Крису.       — Дети меня любят. Я и тебе мог нравиться. Мы бы проводили вечера вместе, смотрели сериалы и готовили… — Я говорил это шутливо.       — Ой, да не начинай! Это давно в прошлом, мы же все решили.       — Но именно ты стала инициатором разрыва изначально.       — А ты особо и не протестовал!       — Может быть, — пожал плечами я. — Знаешь, — вздохнул, — все-таки мы хорошие друзья, но хреновые любовники.       Двери лифта открылись. Кэтрин вышла на нужном этаже и обернулась ко мне.       — Ты хреновый любовник.       — Эй! В смысле?! — крикнул я, но лифт уже закрылся и поехал наверх.

***

      Весь день я мыл палаты, туалеты и выносил утки за больными. Всегда ненавидел эту работу, но на другие попросту не брали. Когда начальство ушло домой и можно было не бояться выговора, я решил отдохнуть.       Кэтрин оставила мне контейнер с едой и бутылку колы. Я удобно устроился на скамейке в коридоре. Бояться, что охрана заметит на камерах наблюдения мое безделье, не стоило, потому что охранники сами то спали, то играли в карты.       Через несколько месяцев должны были состояться экзамены на поступление в колледж. Мне не удалось продержаться на стипендии в медицинском колледже, а платить за него — сродни полету в космос: недосягаемо. Поэтому я решил поступить на любую другую специальность. Главное — получить диплом. Но сегодня позаниматься не удалось, потому что не получалось собраться с мыслями.       Я отложил книги в сторону и просто сидел, глядя на самую последнюю дверь в коридоре. Палата Марка. Меня как будто магнитом тянуло туда. Я попытался забыть о нем. Сложив все вещи в рюкзак, пошел в уборную. Переоделся из униформы в черную футболку и джинсы, умылся, расчесал волосы, но они, как всегда, не укладывались, а взъерошенно торчали в разные стороны.       Еще минут семь просто стоял, смотря в зеркало. Оттуда на меня глядело уставшее, измученное отражение. Опухшие зеленые глаза и огромные мешки из-за недосыпа, светлая кожа странного полупрозрачного оттенка, из-под которой просвечивались вены, по всему лицу мелкие шрамы от угрей, а на подбородке и скулах — оставленные в драках.       Я все никак не мог решить, стоит ли идти к нему. Вдруг он испугается и поднимет шум? Тогда меня точно выгонят с работы. Опершись руками о раковину, устало простонал. Нет. Не пойду. Еще раз брызнул на себя водой и отправился обратно, чтобы все-таки попробовать позаниматься.       Взгляд сразу же устремился к той самой двери. Любопытство взяло верх, и я решительным шагом последовал к палате, сделав вид, что отношу униформу в подсобку. Там я взял чистый медицинский халат и маску, чтобы не заразить чем-нибудь слабый организм Марка.       Как только камера наблюдения повернулась в другую сторону, я глубоко вдохнул и медленно открыл дверь.       Марк растерянно сидел на кровати. Он подскочил, когда увидел меня, но, внимательно рассмотрев, успокоился.       — Привет, — мягко улыбнулся я. — Помнишь меня? — Марк кивнул.       Я пристально смотрел на него, хотел отвести глаза, но не получалось. То, что я увидел, было ужасно. Неаккуратно подстриженные тусклые волосы какого-то грязно-мышиного оттенка. Мертвенно-бледный болезненный цвет кожи, огромные синяки под опухшими заплаканными глазами, потрескавшиеся сухие губы. В уголке над правой бровью большой шрам, который, по-видимому, зашивали, причем грубо и непрофессионально. На руках от худобы сильно выступали вены и кости. А шею покрывали синяки, оставленные то ли веревкой, то ли тонким ремнем.       Меня он слегка побаивался, но почему-то не убегал, не пытался спрятаться и не паниковал.       — Я Артур.       Парень все еще пристально изучал меня взглядом.       — А тебя как зовут? — спросил я, уже зная ответ.       — Марк.       — Можно присесть? — Я указал на койку. Он утвердительно кивнул.       Прежде чем приблизиться к Марку, я надел маску.       — Ханс, — внезапно сказал парень. — Будет ругать.       Я закусил губу. Мне стало тошно от того, что этот урод сделал с бедолагой.       — Послушай, Ханс не будет ругать тебя. Ты больше его никогда не увидишь.       Марк отвел взгляд. Он был в смятении. На его лице одновременно читались и тревога, и облегчение. Пару минут мы сидели молча.       — Хочешь шоколадку? — спросил я, вытаскивая из кармана маленькую плитку.       Парень недоверчиво нахмурился, смотря на мои руки, но принял угощение. Было видно, как у него загорелись глаза, когда он откусил кусочек. Марк заметил, что я притих, и протянул половину плитки. В груди что-то екнуло. Он заботился! Человек, переживший столько издевательств. Я улыбнулся, но отказался.       Вдруг я поймал на себе взгляд потускневших светло-карих глаз, полный неподдельного интереса.       — Работаю в больнице, — сглотнул я. — Живу один. Увлекаюсь биологией. Знаешь, что это такое?       Марк отрицательно мотнул головой.       — Это такая наука о жизни растений, животных и людей. Она изучает и объясняет, из чего они состоят, как живут и дышат, чем питаются и как умирают. — Я старался объяснить максимально доходчиво. — А что любишь ты?       Марк задумался на секунду, а потом встал, подошел к тумбочке около кровати, достал блокнот с логотипом больницы и протянул мне.       На первом листе был красивый рисунок города: дорога, небоскребы вдалеке, деревья и припаркованные около зданий машины. Я удивленно посмотрел на Марка, он указал рукой в окно — такой же пейзаж, как на картинке.       — Так ты рисуешь! Очень красиво! — восхитился я.       Марк оживился, искренне обрадовавшись, когда я его похвалил. Нарисовано действительно хорошо. Видимо, это было одним из немногих развлечений в плену.       — Ханс? — внезапно сказал Марк. Его слегка хриплый, но в то же время мягкий голос заставил вздрогнуть от неожиданности.       Словно ребенок, он не понимал, что происходит, куда делся мучитель и где он сейчас. Плен, подвал, насилие и издевательства — это его обыденная жизнь. Другой он не знает.       Когда тебя полностью сломали, как палку от дерева, хотя нет, даже не дали вырасти, а потом резко изменили твою жизнь — это чертовски нелегко. Непонятно, страшно, странно.       — Марк, — начал я, — Ханс обижал, бил тебя, наказывал, ругал, да? — Парень кивнул. — Ты боялся его? — Секунды размышлений и снова слабый кивок. — Те, кто любит, так не делают. Они заботятся, обнимают, целуют, беспокоятся и берегут любимых. — Ничего более путного в голову не пришло.       Марк задумался, осмысливая сказанное. А я нервно сглотнул. Он не понимает. И вряд ли поймет.       — Знаешь, Марк, есть такое место, куда сажают плохих и злых людей. Тюрьма. — Я вспомнил, как мне объясняла это мама, когда я был маленьким. — Плохие люди сидят там долго. Ханс тоже сейчас там.       Марк резко вскинул голову, испуганно посмотрев на меня, а потом отпрянул на противоположный угол кровати.       — Домой! — почти вскрикнул он. — Домой!       Я попытался его успокоить, взяв за руку, но он вырвался, отбежав в угол комнаты.       — Домой! Домой! Домой! — тараторил он.       — Марк, Марк, тише!       Я хотел его утихомирить, схватив за руки, но он стал вырываться. Тогда я просто резко встряхнул его за плечи. Он испуганно замер. Я отпустил его и нежно приобнял, поглаживая по спине.       — Тише, не бойся, — прошептал я.       Это все напомнило мне маму. Тот период, когда она уже стала забывать нас с отцом. Сейчас я как будто вернулся в прошлое. В те ужасные минуты в больнице, когда она билась в истерике, а санитары вкалывали ей успокоительное. Тогда я был ребенком — ничего не мог сделать. Только в ужасе наблюдал с порога палаты.       Я знал, что сейчас испытывает Марк. Одиночество, беззащитность и дикий страх неведения. Один маленький мальчик посреди большого мира, в котором никому не нужен.       — Марк, — я заглянул в его опухшие от слез глаза, — ты меня боишься? — Мы сидели на корточках друг напротив друга, я мягко держал его за руку.       — Нет, — тихо шепнул он, шмыгнув носом.       — Ханса нет, но ты не бойся. Ты не один. Никто тебя не обидит. Я буду рядом, — словно гипнотизируя, сказал я, все еще глядя ему в глаза.       Марк секунду смотрел на меня, словно проверяя, а потом слабо кивнул. Такой пугливый и робкий. Я обнял его, успокаивая, как маленького ребенка. Он лишь молча сидел, уткнувшись лбом в мое плечо.       Когда Марк окончательно успокоился, мы еще немного поболтали. Я рассказывал ему о разном: о природе, людях, мире. Половину он, скорее всего, не понимал, но слушал с интересом, разглядывая улицу за окном.       — Марк, уже поздно. Тебе нужно поспать.       Он мрачно опустил взгляд и мотнул головой.       — Страшно.       — Кошмары снятся? — догадался я.       Марк слабо кивнул. Тогда я взял его блокнот и выдернул оттуда листочек.       — Нарисуй то, что тебе снится, чего ты боишься.       Марк удивленно посмотрел на меня.       — Давай, попробуй.       Он неуверенно взял карандаш и стал что-то старательно выводить. Я вглядывался в линии и через несколько минут понял, что это. Плети, наручники, странные крючки, кнуты и мрачная темная комната. Не тот подвал, в котором мы нашли его. Это была другая. Я сглотнул, по спине пробежали мурашки. Он ребенок. Маленький ребенок, переживший такое. В голове не укладывалось, было даже сложно представить, как он там выживал, как терпел, как в нем осталась эта доброта и хоть капелька сознания.       Ледяными руками я взял листок, стараясь не показывать собственную дрожь, когда он закончил.       — Иди сюда. — Я открыл окно.       Марк послушно подошел. Достав из кармана зажигалку, которую всегда ношу с собой на всякий случай, я поднес ее к краю бумаги. Яркий огонек распространялся по всему листу и уничтожал эту ужасную картину. Марк завороженно смотрел на пламя, а потом удивленно взглянул на меня. Когда бумага догорела, я собрал пепел в ладонь и сдул в окно. Черные крошки медленно закружили в воздухе и унеслись прочь.       — Видишь, все, чего ты боишься, только что испарилось. Все твои страхи превратились в маленькие песчинки. Теперь они не смогут до тебя добраться. Они улетели и больше никогда не придут вновь.       Марк высунулся в окно, смотря в ту сторону, куда полетел пепел. А потом взглянул на меня такими глазами, словно я только что совершил какой-то подвиг.       — Ты же не боишься маленьких крошек? — спросил я.       Марк отрицательно мотнул головой.       — Правильно, не стоит бояться. Теперь тебе не будут сниться кошмары, потому что мы их только что прогнали. А если они хоть раз придут, ты все равно их победишь, ведь ты сильнее. — Я улыбнулся, отряхивая руки.       Мама научила меня этому трюку. Когда был маленьким, я часто просыпался по ночам и плакал, потому что боялся монстра под кроватью. Тогда мама сказала мне его нарисовать. Помню, как думал, что он вот-вот выскочит с бумаги. А потом мама повела меня к камину и бросила туда мой рисунок. Она сказала мне то же самое. И больше монстр ко мне не приходил.       Тогда я смотрел на нее точно такими же глазами. Восхищенно, словно на самого сильного человека в мире. Ведь в тот момент она правда была им для меня.       Этот взгляд говорит о том, что без тебя человек уже не сможет. И это, пожалуй, самое ужасное и одновременно самое прекрасное, что может произойти.       — Пойдем, тебе нужно поспать. — Я мягко взял Марка за руку и усадил на кровать.       Он не хотел отпускать, крепко держа, тем самым упрашивая остаться.       — Не могу. Мне нужно идти. Такие правила. Но я еще приду. Обещаю.       Я уложил Марка, накрыв его одеялом, и выключил свет, выходя из палаты.

***

      В зале было шумно. Я сидел за пуленепробиваемым стеклом, и через минуту подошел Кейси, темноволосый латиноамериканец с теплой смуглой кожей и тем, что в нем сразу бросалось в глаза, — харизмой.       Немногочисленные, но довольно крупные татуировки украшали его руки. Рисунки тянулись от локтей до длинных узловатых пальцев, и это казалось нереально соблазнительным.       Я почувствовал, как грудь сдавило от смешанных эмоций. Смотря на Кейси сквозь толстое стекло, никак не мог решить, что сильнее — злость, обида или то тепло, которое, несмотря ни на что, все равно вспыхивало где-то в глубине.       — Привет, Кейс, — сказал я в телефонную трубку, прикрепленную к стене.       — А вот и он! — радостно улыбнулся Кейси, хотя это скорее походило на хищный оскал. — Твой любимый вожак не сожрет тебя, если узнает о наших маленьких тусовках?       — Ты же знаешь… Я не умею держаться подальше от тебя. Сколько бы ни пытался.       Он усмехнулся, наклонившись ближе к стеклу.       — Помнится, ты долго сомневался… — сказал Кейс, понижая голос. — Когда все твердили, что виноват я. Когда верил, что я предал вас, что кровь на моих руках. Ты же тогда смотрел на меня так, будто я чужой. И все равно вернулся.       — Я и сейчас не знаю, что думать. Но да, я здесь. А значит, либо ты врешь очень убедительно, либо я хочу быть слишком наивным.       Кейси вальяжно откинулся на спинку стула.       — Хочешь быть наивным… и чего-то еще?       — Почему ты сразу видишь подвох? Разве я тебя редко навещаю?       — Вот именно, что слишком часто, — ответил он. — Поэтому я все еще не забыл твой язык тела, когда ты что-то замышляешь.       Я чуть смутился, а Кейси улыбался мягко и приятно, но с легкой дерзкой искоркой, от которой казалось, что всегда готов на риск. Особенно мне нравилось, когда обнажались клыки. Острые и длинные, они делали Кейси похожим на дикого рысенка.       Эта улыбка разрывала меня изнутри. Она помнилась в совсем других обстоятельствах: когда мы сидели бок о бок на крышах, смеялись до хрипоты, делились мыслями, мечтали вместе. И теперь видеть ее здесь, в тюремном свете, среди серых стен — было почти невыносимо.       — Так что ты хочешь, Арти?       — Передай всем ребятам, что скоро к вам подкинут новенького…       Кейси намек понял сразу же, хрустнув костяшками пальцев.

***

      На улице стояла теплая погода. Дождливые дни с минусовой температурой прошли, и наконец-то наступили привычные теплые будни. Я полной грудью вдохнул свежий осенний воздух.       — Посмотрим, как ты сам хоть неделю потерпишь то, что делал с мальчиком долгие годы.       Я улыбнулся уголком губ и отправился в сторону дома. Настроение было отличное.