Пляска голубых огней

Брок не боялся, не бегал от Зимнего, не прятался по углам. Злой оскал, взгляд глаза в глаза, как с диким зверем, и не дрогнувшая рука на шокере, потому что волк должен знать своё место — на спине, брюхом кверху у его ног, потому что волку полезна такая наука, и зверь отступает, опускает оскаленную морду, бешено косит серым глазом, но сдаётся, и Брок этим может гордиться, может записать на свой счёт. Но вдвое усиливает внимательность и осмотрительность, потому что психику Солдата ведёт в другую сторону. — Какого хуя ты полез на Роллинза, Солдат, — почти рычит Брок, оттаскивая Джека к дивану. — Молчишь, уёбок. Я тебе, блять, на лбу скоро выжгу, что своих не трогают! — Ты мой. Только мой, — хрипит Зимний, стараясь вправить выбитую Броком челюсть. — Ой, блять, детка, сиди и не пизди там, — обречённо бросает он. Брок приручает его, приучает к порядку, простейшим командам и «не ссать по углам», дрессирует, иногда прикасаясь в мимолётной ласке, ругая самого себя, потому что так нельзя, но Солдат замирает под ладонью, жмурится, ластится под рукой, чуть ли не урча, бодает дурной башкой в плечо, лижет пальцы. И Брок не может отступиться, не может не прикасаться. — Мистер Рамлоу, сдайте свою игрушку на хранение и будьте добры в мой кабинет, — выбивает воздух из лёгких Пирс, одной фразой разрушая шаткое равновесие. — И да, не забудьте обнулить. Зимний смотрит зло, но идёт следом молча, не скалится, как обычно, не рвётся в ремнях, безропотно открывает рот для капы и зажмуривается, стиснув со всей силы зубы. Брок не может смотреть, как бионические пальцы судорожно сжимают подлокотник, как дрожат пушистые ресницы, не может поверить, что рука поднимется нажать кнопку, и из серого, цвета ноябрьского неба, взгляда сотрётся доверие, сделав из почти ручного волчонка дикое и незнакомое животное, которое заново надо будет приманивать, приучать к рукам. — Выйдите, я сам, — бросает Рамлоу, отстёгивая кобуру с Зауэром. Брок хмурится, трёт лицо, стараясь собраться с мыслями, признаёт себя идиотом, но всё равно тянется к удерживающим руки Зимнего ремням, сам вынимает капу из его рта и старается не смотреть в глаза, боится не выдержать, а вдвоём им не добраться даже до казарм, в Зауэре всего тринадцать патронов, не хватит отстреляться от всего грёбаного мира, да и Пирс вряд ли будет смотреть, как один «верный солдатик» уводит из Гидры за ручку сверхсекретное и чертовски дорогое оружие. — Я хочу, чтобы ты помнил, — шепчет Брок в самое ухо Зимнего, склонившись над криокамерой и отчаянно надеясь, что услышит только он, зажмуривается и целует, наверное, впервые настолько сильно желая прикоснуться к губам другого человека, стонет, вжимаясь в горячее тело, почувствовав слабый отклик, шевеление языка. — Я хочу, чтобы ты стал собой, Джеймс Бьюкенен Барнс. Хочу вернуть тебе себя, детка. Крышка камеры с шипением становится на место. — Спи, детка, — шепчет он, касаясь толстого стекла. — Пусть тебе снятся охуительные сны. Внутри всё леденеет, стягивает морозным узором. Брок бездумно тянется к кобуре, — тяжёлый холод отполированного металла так знакомо лежит в руке, — выщёлкивает обойму и вбивает её обратно. Он знает — однажды ему хватит сил, возможности и, наверное, решимости разъебать здесь всё, чтобы никто больше не смел превращать кровь его волка в желе, не смел смотреть, как стекленеют живые глаза и застывают губы, которые, оказывается, ещё помнят, что такое улыбка. — Вызывали, сэр? — Брок вытягивается по стойке смирно, зло скалится, ведь в нагрудном кармане лежит персональная смерть этого уёбка, патрон, подписанный для Александра Пирса. Первая встреча с Кэпом — как выстрел в голову. Одна улыбка выбивает дух, всю решимость нагнуть нахуй и ЩИТ, и Гидру, перестреляв всех этих гораздых только красиво пиздеть уёбков. Роджерс улыбается и не знает, как рушатся в одном отдельно взятом человеке все стены, любовно возведённые баррикады, как сердце предательски частит где-то в горле, потеют ладони и хочется закрыть ими глаза, чтобы не ослепнуть от самого яркого света. Не знает, как Брок воет в душе, сжимая ладонью болезненно ноющий от неудовлетворения член, как его сознание рвётся на части от двух пар глаз, смотрящих из темноты. — Да, Капитан, — почти стонет Брок, потому что Роджерс стоит слишком близко. — Слушаюсь, Капитан! — глаза в глаза, лишь бы не смотреть на этот рот, не представлять эти губы, обхватывающие его член. — Блять, Роджерс, — закрывая собой, хрипя от обжигающей боли, прошившей левое плечо насквозь. — Капитан… — потому что, сука, Роджерс всё видит и понимает, потому что улыбается и едва заметно касается кончиками пальцев ширинки Брока, ловит его в объятия, потому что ноги отказывают, а тело ломает, гнёт, будто от электрического тока, потому что Броку насрать на бойцов за стеной раздевалки, на камеры, прослушку и хуй его ещё знает какие следилки, навешенные на Кэпа Старком для лучшей сохранности национального достояния. — Су-ука, — шипит, сильно прикусывая идеальную кожу идеального, блять, Роджерса, подаваясь навстречу движениям его рук, хрипло стонет, зализывая багровеющие следы зубов, сжимает ладонями идеальную задницу и не может не думать, за какие такие заслуги ему отвалили столько охуенных мужиков разом. — Ебаная хуйня, — сползает по стене в прихожей, смеётся, вскинув взгляд к потолку, громко, в голос, потому что страшно печёт под веками, потому что по щекам мажет горячим и нет больше сил, нет больше возможности что-то изменить, потому что приказ ясен и обсуждению не подлежит. «Уничтожить цель любыми средствами, мистер Рамлоу. Капитан Роджерс должен не пережить этот день!» — Наелся, блять, счастья? Напробовался, старый мудак? — воет он, с силой ударяя затылком о стену. Брок лишился иллюзий в семнадцать, очерствел, закостенел в своей броне. В сорок понял, что попал, залип на Агенте так, что не вытравить его больше. В пятьдесят впервые влюбился, пропал в голубых глазах Роджерса, расплавился в его руках, отдал бы всего себя, но для этого надо было выбрать кого-то одного — любовника, сторону, жизнь. А Брок всегда был слишком жадным, да и выбора нет на самом деле никакого. Он не поднимается на эскалатор, замирает в самом низу, потому что видит широкую спину и светлые пряди коротко стриженных волос, торчащие из-под бейсболки. Кэп может пробовать обмануть кого угодно, но только Брок знает его досконально. — Стойте за плечом и смотрите в какую угодно сторону, — приказывает Рамлоу бойцам СТРАЙКа, притягивая Роджерса к себе, обнимая, касаясь губами уха, и шепчет, пока Стив обескураженно моргает. — Я тебя отпущу. Не стану стрелять в спину, Кэп. Мои ребята не станут. Но ты должен выжить и вытрясти из Гидры всё дерьмо, слышишь? Ты мне теперь должен! — Отталкивает от себя, мазнув губами по щеке, кривится от резкой боли в подреберье. — Капитана видели на втором этаже! — Брок делает шаг вперёд, становится на ступени и отводит глаза. — Потом успеешь меня пристрелить, Роллинз. Всё потом, сейчас у нас приказ. Но никто из бойцов ничего не спрашивает, не глядит удивлённо, только Мэй тщательно затирает видео из холла торгового центра, где командир в очередной раз слишком явно показал, что он всего лишь человек. Брок не знает, что творится за стенами бункера, старается не слушать донесений, лишь зло скалится, рычит на очередного очкарика, слишком сильно, на его взгляд, дёргающего не совсем пришедшего в себя Солдата за волосы. Сам обмывает, приводит того в порядок и молчит, кусая в кровь губы. — Ты должен выжить, Барнс. Ты мне многим обязан! Брок слишком рано понял, что если однажды вляпаться в дерьмо, его запах будет преследовать тебя вечно. Слишком хорошо выучил уроки, выжженные сигаретными окурками на боках, стёртые в кровь железными ободами наручников. Брок никогда не был слишком умным, никогда не получал что-то просто так, от хорошего к себе отношения, до всего доходил сам, сбивая колени, ссаживая костяшки в кровь, и никогда не думал, что сможет вляпаться настолько серьёзно. Сколько же власти над собой он умудрился отдать этим двум идиотам? Он не успевает добраться до Пирса, всего каких-то десять минут — и два десятка этажей Трискелиона отделяют от самого главного в его жизни. Одна пуля, и Кэпу почти ничего не грозит, он везучий уёбок. Одна пуля — и Солдат свободен, никто до конца не знает, как им управлять, никто не помнит, кроме разве что Брока, всех команд наизусть. А Зимний — не то оружие, что будет преспокойно ждать решения своей судьбы. Рамлоу был на все сто уверен, что он выживет, ведь размах пиздеца, творившегося сейчас вокруг, поражал и прямо-таки радовал глаз. В такой суматохе не так сложно затеряться, только вот жаль, он не успеет ничего такого сделать. Брок влез в дерьмо под названием Жизнь в семнадцать, вляпался в любовь в сорок, окончательно пропал в почти пятьдесят. Получается, всего попробовал, испытал, узнал на вкус. И пусть мир рушился на него, в прямом смысле слова погребая под тоннами строительного мусора, страха не было, своё Брок уже отбоялся. Он лишь надеялся, что два его суперчеловека смогут справиться с этим миром, что найдётся ещё хоть кто-то, кто сможет защитить их от самих себя и жадных до силы. Верил, что однажды Стивен Грант Роджерс найдёт своего Баки Барнса и у них всё получится. Только пуля во внутреннем кармане и невыполненное обещание жгли болью грудь. Но это тоже ничего. Осталось ждать совсем немного, совсем чуть-чуть.