Пляска голубых огней

Нет, он не хотел умирать. Ни в грязной подворотне, когда желудок скручивало от голода, ни в Югославии, сидя под завалами, слизывая конденсат со стен и зная — не заберут, некому просто, никто не знает, что десяток солдат не село в развороченную взрывом вертушку, проигнорировав приказ, чтобы успеть вывести хоть кого-то из местных из-под обстрела, ни когда впервые выстрелил в «своего». Глупый мальчишка, слишком громкий и заметный, слишком рьяный фанатик с бесовским светом в совсем детских глазах, вскидывающий кулаки к небу, потому что «ровнее и лучше», потому что «грязь надо вычищать, мистер Рамлоу, и я счастлив, что у меня есть на это исключительное право, педикам не место под этим небом». Потом были чёрные, Ларри из отряда, свой, просто потому что кожа другого цвета. Какое-то семейство мусульман — потому что не в того верят, и ещё бог знает кто, о ком Коллин Хард не докладывал, любовно вписав в небольшую книжицу. И Брок выстрелил — потому что «таким не место под этим небом». Потому что… — Солдат, а как же любовь? — в старом подвале на окраине Карловаца было слишком темно, чтобы Брок запомнил лицо старого серба, но голос снился, звучал из темноты многими ночами. — Любовь — прекрасная штука, солдат, в какие цвета её не ряди, а ненависть — грязь, даже если её несут во благо народа. Они умирали, задыхались от проникавшего сквозь завал дыма, нестерпимо хотелось пить и хоть раз увидеть тяжёлое, свинцовое небо Хорватии, хотелось жить. Он не хотел умирать, тем более — не сейчас. Брок очнулся рывком, слепо уставился в темноту, стараясь сделать хотя бы один вдох, захрипел. А вокруг ничего, ни звука собственного голоса, ни стона, ни грохота падающего на голову ада. Темно и тихо, лишь мерный гул где-то в голове. Он не чувствовал рук, ног, тела, не ощущал себя в пространстве, не знал, дышит ли вообще, или грудная клетка напрочь раздавлена многотонными бетонными блоками, а он какого-то хера здесь, завис рядом с тем, что осталось от Брока Рамлоу. Потом пришла боль, ослепляющей жаркой волной прокатилась по коже, сдирая её вместе с мясом, расплавляя кости, испаряя кровь. Он знал, что кричит, срывая то, что осталось от голосовых связок, бессвязно воет на одной ноте, но не слышал этого, знал. Иногда проваливался в пустоту, снова оказываясь в вакууме ничто, чтобы снова взорваться, распадаясь пеплом. Зато живой. Слух возвращался странно — мерным раздражающим писком приборов, шелестом листвы за окном и почему-то скрипом плохо смазанных дверных петель. Брок не слышал голосов, хотя на все сто был уверен — наблюдают, кто-то рядом смотрит, не мигая, не отрывая взгляда, будто бы прощупывая, стараясь добраться до костей. Брок не слышал даже себя, но снова кричал, ослеплённый болью, оглохший, потерявшийся в звуке пульсирующей в ушах крови, писке и шелесте. Зато живой. Мир сузился, зациклился на повторении одного и того же — вязкая, тягучая, как патока, темнота, едва различимые звуки, тяжёлый взгляд кого-то совсем рядом, огонь, его собственный безмолвный крик, раздирающий гортань в кровь, и снова темнота. Зато… живой. Со временем легче не становилось, проще тоже, но Брок не умел сдаваться, не было у него такого функционала. Он не мог сопротивляться боли, лишь старался не мешать сознанию соскальзывать в блаженное забытьё, растворяться в нём без остатка, чтобы в следующее пробуждение пробовать снова и снова что-то изменить. — Не жилец, — резануло слух первыми голосами, и Брок прикусил внутреннюю сторону щеки, чтобы не завопить, не начать материть весь этот грёбаный свет от радости. — И что ЩИТ с ним возится? Столько бабла угрохали, а он за месяц ни разу не двинулся. Лежит труп трупом. Орёт только. — Ты коли давай, а не рассуждай. Пусть уж он если и подохнет, то не в нашу смену. И темнота. Ещё восемь пробуждений спустя Брок смог согнуть пальцы на правой руке. Всё! Живой! Морфий отменили спустя ещё полторы недели, потому что нельзя столько, потому что не реагирует уже как надо, не идёт на поправку, не уплывает в безмятежную пустоту, и тогда Брок понял, что ёбаный ад — он здесь, на земле, в его палате, вспыхивая, горит жарче напалма, пожирая живую плоть, слизывая кожу, будто папиросную бумагу. Он не мог видеть и толком шевелиться, но зато прекрасно слышал, как лопается корка застывшей сукровицы, как передёргивает обтирающую его несколько раз в день медсестру, как шепчутся за дверью приставленные его охранять бойцы, отчитываясь кому-то ровно в одно и то же время, если верить расписанию инъекций. Брок может хрипеть, говорить, тихо-тихо, и голос его похож на скрип наждачки по стеклу, но он знает, что может, только говорить не с кем. Можно было бы расспросить того, кто прокрадывается к его постели, когда вся остальная жизнь в госпитале затихает, но Брок справедливо боится спугнуть ночного визитёра, потому что без него совсем никак, паника сковывает и так одеревеневшие мышцы, придавливает к койке плитами Трискелиона. Поэтому Брок молчал и старался дышать тише, лишь бы хоть иногда различить, услышать биение чужого сердца, уловить терпкий тяжёлый запах пота и усталости. — Ты видела, какой он урод, Сара? Только детей на ярмарках пугать. — Погоди, — визгливо вскрикивает кто-то за дверью. — Так он очнулся, что ли? Брок слушает и ухмыляется. Не ждали, суки, небось надеялись до последнего, что сдохну, не приходя в сознание из-за пропущенных уколов, небрежно выдернутых из вены трубок? Не знали, что его бережёт ангел. Одни врачи сменяются другими. Говорят-говорят-говорят, оглушая отвыкшего от громких голосов Рамлоу. Брок заткнул бы уши, если бы мог поднять руки, согнуть их в локтях и поднести к голове, а получается только беспомощно шевелить пальцами, но они и об этом не догадываются. Ему обещают скорейшее выздоровление, реабилитацию, восстановление всех жизненных функций. — Будете как новенький, мистер Рамлоу, — но никто не смотрит подслеповато щурящемуся Броку в глаза. «Пиздят», — усмехается он про себя, но молчит и кивает в нужные моменты, привычно скалится, чувствуя, как болезненно на лице натягивается кожа, как саднят лопнувшие уголки губ и кровь тонкой струйкой стекает с подбородка, пачкая простыни. Он скалится до тех пор, пока очередной докторишка не пятится испуганно назад, не выскакивает за дверь, ругая обгоревшего урода последними словами. Брок закрывает глаза, слизывает с губ медь и надеется, что завтра пришлют кого-нибудь, кто умеет врать. — Мистер Рамлоу, вы меня слышите? Чёрная Вдова приходит в самое нужное время, когда он может самостоятельно садиться и готов уже взвыть от скуки, пересчитав на потолке все изъяны побелки. Устраивается на стуле — опасно красивая, притягательная, манящая, в дорогом брючном костюме, улыбается ласково, по-доброму, будто бы пришла навестить всего лишь приболевшего товарища и сейчас на столике у кровати окажутся букет цветов и апельсины в пёстрой пластиковой вазе. Брок кивает. — Вы можете говорить? — он скалится в ответ, следя за лицом Романов, стараясь уловить любое движение мышц, тень отвращения в глазах, отголоски чёртового сожаления, жалости, или хотя бы торжество над беспомощным поверженным врагом. Но Наташа лишь вскидывает брови, хмурится, поджимает пухлые губы, созданные для поцелуев, если не знать про отравленные клыки и змеиный язык за ними. — Это значит нет? Брок снова кивает, потому что не хочет общаться с ней, хоть кем-то, похожим на неё, растрачиваться, размениваться на пустые обещания, которые никто никогда не сдержит, не хочет спрашивать о СТРАЙКе, потому что так проще уговорить самого себя, убедить — живы, спрятались, успели скрыться в отличие от него. Но Брок никогда и не был баловнем судьбы. — Это будет непросто. Она приходит на следующий день, пытается подсунуть под непослушные руки Рамлоу сенсорный монитор, надеясь хоть так его разговорить, но малопослушные пальцы скользят, дергаются, нажимая всё подряд, хотя, видит Бог, Брок старается. Нет, не для неё. Ему совершенно насрать на вопросы, отвечать правду или вообще хоть что-то он и не собирался, но вот сможет ли он вообще напечатать хоть слово — было интересно. Ночами снова приходит боль. Мышцы скручивает узлом, обливает кипящим маслом и поджигает. Брок выгибается, скребёт пальцами простыни и лишь сильнее сжимает челюсти, хрипит едва слышно до тех пор, пока над ним не нависает неясная тень, пока пылающего, бугристого от ожогов лба не касается прохладная ладонь. Рамлоу закрывает глаза, зажмуривается, уговаривая себя, что раз тело болит, значит, оно живо. Он знает, что, когда станет совсем хуёво, когда не останется сил терпеть и он будет глухо выть на одной ноте, придёт он, невесомо коснётся лба, поправит сбитую капельницу, знакомо выругается вполголоса и сядет рядом, ещё чуточку ближе, потому что знает — Брок не откроет глаз, как бы ему этого ни хотелось, не будет ничего спрашивать, поддерживая необъявленную игру до последнего, это нужно им обоим. Брок начинает вставать, не слушая ругани и предписаний, плюёт под ноги и скалится на угрозу привязать к больничной койке, тут же падает, не способный удержаться на ногах, застывает изломанным манекеном на полу, с блаженным стоном приникая к нему горящей огнём грудью, лежит так несколько часов, проваливаясь в другой ад, потому что без морфия приходят сны, выстраиваются шеренгой слепых полуразложившихся трупов, пялящихся на него пустыми провалами глазниц, давая себя пересчитать, вспомнить все лица. Брок вскидывается, прижатый к чьей-то груди, стонет, гнётся от боли и раздирающего грудь крика и снова падает в пустоту, но не ту, удушливо смердящую разлагающейся плотью, ему снится Барнс, криокамера и улыбка, едва обозначившаяся на бледных от волнения губах, Роджерс, утыкающийся лбом в его плечо, выстанывающий что-то совсем непристойное, дрожащий, доверчиво подставляющий шею. На следующий день всё повторяется, и за ним, и после. Брок падает, едва не расшибая голову о тумбочку, стонет, упрямо скребёт обломанными ногтями пол, силясь подняться, хрипит, сжимая зубы, отмахивается от подоспевших врачей, отключается, когда силы совсем иссякли, чтобы проснуться, вжимаясь в горячее тело, жадно впитывая тепло, обхватывая едва слушающимися руками за шею, и зовёт, сам иногда не понимая, кого. — Солдат, — хрипит он, бьётся в чужих руках. — Спи, командир. Пусть тебе снятся охуительные сны, — давно забытым эхом отвечает пустота, укрывая затихшего Рамлоу своей тенью.