Пляска голубых огней

Брок почти не помнит дороги и вообще не сразу понимает, почему потолок так низко, трясёт и пахнет бензином. Он лежит, уставившись в пустоту, стараясь уложить в голове разбегающиеся мысли, но сбивается, дергается, силится подняться, но тяжёлая рука давит на спину, вдавливая в пропахшее кошками сиденье, укрывает с головой чем-то плотным, не дающим нормально вдохнуть. Брок хрипит, задыхается, стараясь поднять лицо, убраться подальше от удушливого зловония, но рука неумолима, давит сильнее, стирая в кровь ещё совсем тонкую кожу плеча. — Молчи, командир, — кто-то совсем близко шепчет приглушенно. — Молчи, бога ради. Брок молчит, затыкает рот руками, судорожно дышит через раз, стараясь даже не моргать, вообще не открывать слезящихся глаз, и проваливается в темноту, расцвеченную яркими вспышками боли и воспоминаний. Потом он мог себя ругать, кривиться от того, насколько размяк, валяясь на больничной койке, состарился сразу на десяток лет, стал сентиментальным, раз призраки смогли найти лазейки, пробраться в сны, преследовать, не давая нормально восстанавливаться. Но сейчас, лёжа на заднем сидении какой-то машины, укрытый с головой старыми одеялами, он затыкал рот ладонями, скулил, смаргивая набегающие слезы, и думал, что окончательно сошёл с ума и его наконец прикуют к койке, решив, что так будет безопаснее для всех. Брок вздрагивает от аккуратного прикосновения, морщится, когда кто-то сажает его, придерживая за плечи, кутая во что-то. В губы тыкается холодное бутылочное горлышко. — Командир, ты должен это выпить. Брок не спорит, лишь краем сознания отмечает, насколько у него ебанутые галлюцинации, давится, глотая горькую жидкость, чувствует, как немеет язык, нёбо, гортань, как свинцовой тяжестью наливается голова и хочется прилечь. Мысли становятся неповоротливыми, не умещаются в черепной коробке. — Хаиль Гидра, — слышит он приглушенное, дёргается, шарит в поисках кобуры. Слишком настопиздила Гидра, появляясь везде, вставая на пути даже в горячечных фантазиях. Не хватало ещё бодро выпрыгнувшего прямо под колёса пропахшей кошками машины Пирса со всей честной компанией, распевающей гимн Америки. — Хаиль Гидра, — совсем рядом в ответ, гулкий звук выстрела, и кто-то будто жмёт на пульт управления Броком, напрочь отключая сознание. — Заебали наркотой пичкать, — ругается он, когда сознание худо-бедно проясняется, напоминая о реальности переполненным мочевым пузырём. Пространство вокруг качается, плывёт перед глазами, отзывается тошнотой, скучивает внутренности склизким комком. Брок ругается сквозь зубы, собираясь с силами, садится. Он так устал быть слабым, бледным подобием себя самого, что становится тошно, противно. — Тебе больно? Брок вздрагивает, тянется к плечевой кобуре, вовремя вспоминает, что давно уже без оружия, да и кто доверит ствол предателю с явно поехавшей крышей, оглядывается слишком резко, шипит от боли, но никак не может разглядеть сидящего перед ним человека, слишком темно, слишком отвыкли глаза выцеливать противника, подмечая детали. — Какого хуя? — хрипит он, принюхивается к терпкому запаху дешевого табака, облизывает потрескавшиеся губы, сглатывает набежавшую слюну. Он сейчас готов был бы убить, продаться в рабство за одну только затяжку, вдох горького дыма, но не подаёт вида, лишь смотрит зло исподлобья, силясь уловить в человеке напротив какие-то отличительные черты. — Командир, — знакомо звучит в ответ, и лохматая голова тыкается в плечо, протирается щетинистой щекой о шею, ластится, как каждый раз после обнулений на полу бункера, наплевав на камеры и разговоры за спиной, лишь бы в серых глазах появилось ещё хоть что-то, кроме болезненного одиночества и страха загнанного в ловушку зверя, лишь бы Агент вспомнил, что он живой человек. — Барнс? Какого мексиканского бога? Где мы, черт возьми? — Мы едем домой, командир. Весь оставшийся путь Солдат молчал, иногда пропадая почти сутками, оставляя Брока одного соскальзывать в безумие ноющей, разъедающей сознание боли. Тело больше не горело, не плавилось, а лишь тихонько тлело, зудело где-то под кожей без возможности вдоволь почесаться, потому что руки накрепко прикованы к вбитой в стену каюты железной скобе для его же блага. Брок рычал, рвался, обкладывая дебильного андроида всеми хуями, обещая отгрызть тому голову, чёртову руку, хрен, в конце концов, а потом скулил, не выдерживая, умолял кого-то в пустоте дать ему наконец сдохнуть, ввести какую-нибудь дрянь, лишь бы он не подыхал, мучимый видениями свободы. Но Барнс возвращался, пропахший морем и рыбой, снимал наручники, тихо вздыхал, стирал с обжигающе горячего лба пот мокрой тряпочкой, смазывая стертые в кровь запястья, целовал, едва касаясь губами виска, и просил немного потерпеть, пока не станет хоть немного легче и можно будет выбросить наручники к хренам. Иногда Зимний будто бы ломался, выгорал, теряя человеческое лицо, снова застывал, неестественно выпрямив спину и расправив плечи, замирал на месте, слепо пялясь в пустоту, будто ждал приказа или кода, зачитанного речитативом, шептал что-то неразборчиво. Взгляд мертвел, теряя теплоту и осознанность, окончательно превращая Агента в оружие. — Солдат, вольно, — вложив в голос всю злость, рявкал Брок, и Барнса отпускало. — Ты снова завис, детка. Сходи, что ли, мозги проветри. Кипят, — ухмылялся Рамлоу. Баки благодарно кивал и снова пропадал почти на сутки, лишь забегая покормить командира жидкой рыбной похлёбкой и узнать, не надо ли ему чем помочь. — Я сам в состоянии отлить, — зло огрызался Брок. — Или подержать мне решил? Барнс пожимал плечами и уходил, но не переставал каждый божий день интересоваться, стараясь подставить плечо, поправить сбившуюся подушку или сделать хоть что-то. Брок злился, орал, но нисколько не сомневался: Солдат всегда околачивался где-то рядом. Хорошо хоть больше не приковывает. Рамлоу спинным мозгом чувствует чужой внимательно следящий взгляд, когда собирает себя в кучу, поднимаясь кое-как, едва передвигая ногами, ползёт вдоль стенки крохотной грязной каюты к ведру, замирая, хватаясь за рёбра, но идёт, потому что самое страшное не обоссаться, а показать Солдату, насколько он сейчас слабее, а Рамлоу не может быть слабым, не из того он теста, чтобы сдаться так просто. Руки-ноги целы, а значит, ещё побарахтается. В порту Констанцы Брок уверенно идёт своими ногами, лишь иногда опираясь на руку Зимнего, раздражённо рявкает на попытку помочь сесть в автомобиль, обзывает ебаной наседкой и сам пристёгивается. До Бухареста едут молча, не разговаривая, даже не смотря друг на друга, и это нисколько не угнетает. С Агентом всегда хорошо молчать было, сидеть рядом после миссии, курить, прижавшись плечом к плечу, и ни о чём не думать. Брок заматывает половину лица колючим шарфом, с неприязнью косится в зеркало заднего вида, фыркает и цепляет на нос ещё и солнечные очки, не обращая внимания на низко висящие дождевые тучи. — Что? — раздражённо выплёвывает он, устав ловить обеспокоенные и слишком заинтересованные происходящим взгляды Барнса. Зимний съезжает на обочину, останавливает автомобиль, пару минут стучит пальцами по рулю, видимо, собираясь с мыслями, решая, что и как спросить, чтобы не схлопотать сразу в зубы, и, резко развернувшись, тянет шарф Рамлоу вниз, открывая бугрящуюся шрамами щёку, проводит большим пальцем по ожогам, оглаживая. — Не так всё плохо, — деловито кивает он. — Ты не охуел, мальчик? — Брок бьёт по руке, нервно открывает бардачок, доставая сигареты, прикуривая. — Ты, блять, решил, что я из-за рожи всё это, — он гневно сдёргивает с шеи шарф, забрасывает его на заднее сидение. — Ебал я всё это! То же мне, нашёл нимфетку. — А что тогда? — Это всё слишком заметно. Сложно затеряться, когда ты ебалом не вышел и похож на пережаренного цыплёнка. Барнс закашливается, прикрывая ладонями рот, старается скорее отвернуться, выйти из машины, чтобы Брок не понял, почему он всхлипывает, от чего судорожно трясутся плечи, но не выдерживает и заливается хохотом, хлопая себя по коленям и косясь на сидящего на пассажирском сидении командира. — Идиот, — закатывает глаза Рамлоу, затягивается, кривит губы в усмешке, но очки всё-таки не снимает, демонстративно поправляя их на носу средним пальцем, вызывая новый приступ смеха у Баки. — Старый дурак, как тебя угораздило связаться с этим сосунком? В Бухаресте холодно, сыро и тянет забиться под одеяло до весны, а ещё лучше прижаться к горячему боку этого невозможно живого мальчишки, раствориться в нём, видя в его глазах всё то же слепое обожание, несмотря на уродливые рубцы, выебать его до хриплого воя, растянуть под себя, чтобы можно было нагнуть и войти сразу без подготовки, проверить, на что способен легендарный Призрак в постели. Брок листает местные газеты, всё чаще ругает себя, кривится, стараясь понять хоть слово, разобраться, что творится в мире, ищут ли их, хотя надо быть последним идиотом, чтобы надеяться, что ЩИТ и Гидра так просто их обоих отпустят, но он не может сидеть без дела и пытается найти хотя бы работу. Странно ощущать себя содержанкой, престарелым любовником смазливого юнца. Хозяйка квартиры, на которую едва-едва хватило денег из одного из тайников СТРАЙКа, считает, что они отец и сын, долго расспрашивает о прошлом, восхищённо хлопает накрашенными ресницами, цокает языком, радуясь, что и в этом потерянном поколении есть ещё достойные дети, способные на такую трепетную заботу о своём старике. «Знала бы ты, курица!» — хмыкает Брок, прислушиваясь краем уха к тому, как госпожа Попесски нахваливает свою племянницу, уговаривая милого молодого человека пригласить Мари выпить горячего шоколада в ближайшем кафе. «Как этот прекрасный сынок отсасывал мне прошлой ночью, засовывая пальцы в задницу, а потом трахал, так, что тебе никогда и не снилось, дура фригидная». Броку странно не работать, странно спать по двенадцать часов и слушаться во всём того, кому привык приказывать. Ещё страннее готовить для кого-то, просиживать днями в квартире, щёлкая по каналам, и ждать Джеймса до вечера, как примерная жена, только что не принося в зубах тапки. Хочется действий, движения, да хоть чего-то. Но Барнс на любую попытку Рамлоу заикнуться о самостоятельности включает Зимнего, холодным безразличным голосом напоминая, что с такой рожей желательно не гулять по улицам, потому что «нас ищут и ты слишком заметный». Брок хохмит про совершенно не заметного полуробота с блестящей хромированной, блять, рукой, ведь это ничего, такие через одного ходят. — Рукав, перчатка — и не заметно ничего, — пожимает плечами Баки и предлагает купить для Брока маску волка, чтобы не пугать местное население. В тот же день, стоит Баки уйти на заработки, Рамлоу сбегает, оставив на столе записку и прикрытый полотенцем ужин.