Пляска голубых огней

Брок может совершенно не говорить по-румынски, никто из его новых приятелей не знает и десятка английских слов, но Брок знает дерьмо на вкус и умеет распознавать таких же, потасканных обстоятельствами, но не сдавшихся окончательно, людей и умеет найти общий язык, даже не раскрывая для этого рта. И вот он уже пьёт странный, пахнущий чабрецом чай на кухне Богдэна Копоша, перебирая старую беретту, курит в затяг и слушает, понимая едва ли пару слов, но подсознательно чувствует, когда надо взглянуть на притихшую в углу Софию, кивнуть и сгрести патроны в ладонь. Брок может не знать законов другой страны, но негласные правила улиц везде одинаковы — своих не сдают. Тебе могут не дать укрытия, кинуть в спину камень, но только так, решая между собой, не привлекая внимания к одному, чтобы не взялись за всех разом. И иногда полезно становиться той самой силой. Бухарест затихает, укрывается сумерками, точно дырявым старым пледом, кое-где вспыхивая яркими неоновыми вывесками, но в основном замирает до утра, чтобы проснуться с первыми лучами солнца. Брок снимает беретту с предохранителя. Богдэн прижимается рядом к стене, зажмуривается и молится вполголоса. Чему отцы обычно учат своих сыновей? Играть в бейсбол? Что мужчина никогда не обижает женщину? Охоте? Или как держать молоток, не отхерачив себе пальцы, прибивая для мамочки полку? Брока отец учил убивать. Усаживал рядом с собой перед верстаком, укрытым чистой материей, и выкладывал на ней своё достояние, главную гордость — наградной армейский люгер, доставшийся от деда. Объяснял, что бить надо всегда первым, не ждать, не провоцировать противника. «Это только собаки лают, а волки вгрызаются в глотку, и как не рвись — не уйдёшь!» Отец учил драться, избивал почти до смерти и, только стоило Броку хоть немного окрепнуть, повторял науку заново, только бил сильнее, яростнее, объясняя между ударами, что сын сделал не так. Отучил кричать. И накрепко вбил все знания, ведь сломанная кость становится тверже. А Брок никогда не был целым. Уже далеко за полночь, ухмыляясь и аккуратно отпивая из стакана бурбон, стараясь не потревожить разбитые губы, Брок смеётся, поминает своего старика и с какой-то незнакомой нежностью думает об измятых купюрах в нагрудном кармане. Ведь Баки нужен тёплый свитер, белый и пушистый, который он видел в витрине по дороге к Богдэну. Вот рассветет — он купит его, и Барнс простит своего блудного волка. Может, даже обойдётся, и в ход не пойдет знаменитый удар левой, крошащий не только черепа и зубы, но и на раз пробивающий стены. А если и нет, насрать, зато Джеймс перестанет раздражающе хлюпать носом. Брок может совершенно не говорить по-румынски, но когда случается дерьмо, понимает все без наводящих. Стоит на глаза попасться газете, лежащей рядом на барной стойке с Барнсом на первой странице, как внутри все холодеет. Он не знает, что говорит заголовок, но вряд ли лучший грузчик месяца удостоился бы передовицы. Возле дома тихо. В предутренние часы улицы пустынны, и слышно, как в подвале капает из неплотно закрытого крана. Брок прижимает к груди свёрток, нашаривает в кармане пачку сигарет и прикуривает. Вскрыть магазин не было проблемой, войти, не потревожив простенькую сигнализацию — раз плюнуть, а вот стаскивая с манекена долбанный свитер, Брок трижды проклял собственную сентиментальность и странную привязанность к бывшему подопечному. Да, секс был невероятно хорош, да и привык, притерпелся он к Зимнему за годы совместной службы, но разве это все? Нет, на сердце не теплеет, когда распахивается входная дверь и Барнс вваливается в прихожую, спотыкаясь и матеря Рамлоу за разбросанную везде обувь? О нем не хочется заботиться, оберегать покой только вернувшегося Баки от назойливого внимания племянницы мадам Попесски? И этот ебаный свитер в половине четвёртого утра… нет, тут определенно нет ничего, кроме нереального секса и самой обычной уживчивости. Поднимаясь по лестнице, Брок мрачнеет с каждым шагом, проверяет, удобно ли выходит из кобуры беретта. По стене подъезда можно было рассказать всю историю дома, не напрягаясь узнать половину грязных тайн соседей, стоило только научиться читать между строк, но эту главу Рамлоу не хотелось бы начинать заново. — Барнс, что за ебаный ураган прокатился на лестнице? Ты настолько соскучился, что решил меня встретить узорно свернутыми перилами или наглядно показывал, что будет, если пойду трахаться на стороне? Так, детка, не ревнуй, я только твой, — крикнул Брок в темноту, застыв на пороге, не разуваясь, уже зная, что Солдат сейчас где угодно, но не здесь. Вот только как выманить того, кто засел на их кухне, как пройти мимо за вещами, оставленными Барнсом второпях, и не получить щитом промеж лопаток? — Долго будешь топтаться в дверях, Рамлоу? — Вдруг откуда не возьмись, появился «в рот ебись», — закатывает глаза Брок, заходя на собственную кухню. — Наш дом — твой дом, Кэп, — ехидно, с сарказмом, чтобы задеть посильнее, уколоть, заставить треснуть маску сиятельной добродетели на породистом лице Роджерса. — Как я понимаю, тебя мало ебёт, что на новоселье тебя никто не звал? — Брок, — Стив устало трёт лицо. — То есть уже не Рамлоу, уже можно по имени? За каким хуем ты здесь, Капитан? Брок видит, как белеют костяшки стиснутых кулаков, как на скулах вспыхивает злой лихорадочный румянец, понимает — Роджерс держится из последних сил, чтобы не сжать ладонью шею Рамлоу, сминая позвонки лёгким нажатием пальцев. Раз он ещё жив и продолжает молоть языком, значит Баки ушёл, и хуев рыцарь в звёзднополосатом не в курсе, что делать и куда бежать. — За каким хуем ты здесь? — повторяет Брок, сдвигая носком ботинка пестрое крошево, в которое превратились недавно купленные кружки. — И, нет, газет я не читаю, а Барнс уёбывается насмерть на работе, чтобы смотреть телевизор. — Баки обвиняют в организации теракта в Вене, — Капитан сутулится, опускает низко голову, признавая во всём этом блядстве лишь свою вину, мол, недоглядел, спустил с поводка опасного рецидивиста, понадеявшись, что тот на самом деле «не такой». — Пиздёж и провокация, — Брок садится напротив, устроив подбородок на скрещенных пальцах, зависает ненадолго, вглядываясь в черты лица того, кто снился почти каждую ночь в больнице, кого звал в бреду, в чей голос, звучащий за дверью, вслушивался в последней надежде, что зайдёт и можно будет попробовать объясниться, и кого был готов послать сейчас к дьяволу, если с Барнсом хоть что-то не так. — И тебе это должно быть известно как никому другому. — Погибли люди, Брок! — Малоебущий фактор, — Рамлоу пожимает плечами, поднимается, заглядывая в холодильник. — Я бы предложил тебе выпить, Кэп, но ты уже уходишь, так? Роджерс ударяет кулаками по столу, кривится, когда деревянная столешница натужно скрипит, идёт трещинами, смотрит на подрагивающие ладони, будто впервые осознавая собственную силу, поднимает глаза на Брока, отчаянно-больные, красные от недосыпа и всего того дерьма, что сыпется на Мстителей, как из рога изобилия. — Почему он выбрал тебя? — глухо спрашивает Стив, кусает губы, словно слова вырвались сами собой. — Почему он не пошёл со мной? Почему найти тебя важнее собственной безопасности? Что ты такое, Брок? Брок мысленно подсчитывает, сколько требуется времени Барнсу добраться до моста и сколько он будет отсиживаться в относительной безопасности, пока его окончательно не замкнёт? Как быстро отделаться от Кэпа с меньшим уроном для психики и здоровья и уйти так, чтобы тот не увязался следом? Но на Роджерса сейчас смотреть больно. Что бы ни происходило с идиотским символом всего светлого и героического, он никогда не выглядел настолько заёбанным. Бывали моменты, когда он вваливался к Рамлоу посреди ночи, чтобы упасть рядом, подгрести под себя слабо отбивающегося Брока и уснуть. На утро, смущённо улыбаясь, врал про «всё хорошо, Брок, устал», пил кофе, смотря перед собой, но чтобы так — бледное осунувшееся лицо, потухший взгляд. — Я даю ему право быть собой. Не символом того пиздеца из прошлого, не таким, каким тебе хочется видеть малыша Баки. Он Зимний Солдат, убийца, скрытная ебливая скотина с идиотским чувством юмора, подтекающими мозгами, страшными заёбами и самыми охуительными губами из всех. Я не прошу его соответствовать чьим-то представлениям, — Брок прижал к себе пакет со свитером. — Он помнит тебя, Кэп, но не помнит самого себя, не хочет разочаровывать несоответствием оригиналу из твоего детства. — Брок, — Стивен подскакивает, роняя на пол щит. — Позволь мне поговорить с ним, встретиться хотя бы один раз. Ты ведь знаешь, где он, куда мог отправиться? Брок морщится, как от зубной боли, трёт виски и ловит себя на том, что скалится, давая Кэпу рассмотреть себя-красавца, ждёт реакции, как тогда, с Романов, но она актриса получше Роджерса, который всё же отводит взгляд. — Вот ты мне скажи, ты зачем явился? Арестовать? — он знает, что от этого ответа зависит слишком многое, и у него поднимется рука пристрелить Стивена Гранта Роджерса только для того, чтобы Баки мог спать спокойнее, ведь Кэпа так просто с хвоста не стряхнёшь, он до конца будет рыть землю носом в поисках осколков своего мира. — Нет, поговорить. — А-а-а, — ехидно щурится Рамлоу. — Именно поэтому оделся в лучшее и пришёл с приятелями? Не пизди, я до ебаной матери устал от твоей правильности ещё тогда, в ЩИТе, и не позволю нацепить на Барнса ошейник, чтобы вашим конгрессменам жилось спокойнее, каким бы отморозком он ни был. — Я умру ради него столько раз, сколько потребуется. Брок зло сплёвывает под ноги. — Пойдём, но учти: замечу пидораса в красно-золотом хоть где-то на горизонте — небо с овчинку покажется вам обоим.