Пляска голубых огней

Брок не оглядывается, не зовёт за собой, ныряя в темноту подворотен, замирая, прислушиваясь, стараясь отследить возможных преследователей, просчитывая дальнейшие шаги, не слушает, что говорит Капитан, говорит ли он вообще. Ему немного наплевать, пойдёт ли Кэп следом, что скажет или подумает, в чём обвинит или пристрелит, как бешеного пса. На всё наплевать. Он идёт потому, что нельзя Барнса оставлять одного, нельзя потерять его из виду, дать наворотить дел, от которых потом не отмыться. Слишком он кому-то нужен, раз не побоялись засветить лицо главного оружия Гидры в прессе, в прямом смысле отдав на растерзание общественности. — Милая, я дома, — орёт Брок в тёмный проём двери и тут же шарахается в сторону, утаскивая за собой замешкавшегося было Роджерса, прикладывает палец к губам, лишь бы молчал, не влезал именно сейчас. — Ну зачем ты так, крошка? К чему эти все истерики? — Пошёл нахуй! — грохочет из темноты вместе с выстрелом, выбив кирпичную крошку прямо над головой Рамлоу. — Детка, может, ты сначала поздороваешься? — Поздороваюсь, я сначала пристрелю одного подгоревшего урода, а потом и поздороваюсь, и попрощаюсь, и молитву заупокойную прочитаю. — Не будь столь категоричен, — Брок скалится, весело глядя на слегка ошеломлённого таким откровенным семейным скандалом Стива. Вглядывается в слегка осоловевший от близости друга из прошлого взгляд, стараясь представить, каково сейчас Роджерсу: так же хорошо и одновременно хуёво, как и ему самому. — Я для чего тебя выхаживал, на себе до сортира таскал, волок через полмира? Чтобы ты съебался молча? — новый выстрел, чуть правее уха. — Я, между прочим, записку оставил, так что кончай истерику. — И долго над ней думал, да? «Я ушёл!» Ебал я такие записки, командир. — Я за тебя тоже переживал, Отморозок, — Брок вновь задорно скалится, становясь, наверное, моложе, так по крайней мере всегда говорила Мэй, где она сейчас, и, зажмурившись, поднимается, замирает в дверном проёме, слепо вглядываясь в пустоту, разводит руки в стороны. — Но давай мы будем решать семейные проблемы не при посторонних, детка. Автоматное холодное дуло упирается Броку в висок. Барнс хмыкает, выступая на свет, смерив презрительным взглядом оскалившегося Брока, и отталкивает его в сторону, освобождая проход. — Ещё раз меня так назовёшь, командир, яйца оторву и скажу, что так и было. Добрый, — Баки поднимает глаза к светлеющему небосводу, хмурится, подбирая слова. — Доброе утро, Капитан. Роджерс кивает и глядит так жарко, так отчаянно требовательно, что у Брока колет где-то слева, противно ноет, дёргает, будто старая рана открылась и кровит, заново напоминая, что не стоило во всё это влезать. — Проходи-проходи, Кэп, но помни, я предупреждаю лишь однажды, — Брок шагает в темноту, шарит рукой по стене в поисках выключателя, а другую так и не может убрать с рукояти беретты, хотя знает, что Стивен Грант Роджерс никогда не опустится до удара в спину, даже с таким дерьмом, как предатель Брок Рамлоу. — Да будет свет. И, Барнс, полный отчёт. — А ты не много ли на себя берёшь, Рамлоу? — почти рычит Капитан. Баки косится в сторону Стива и пожимает плечами, опускается на брошенный прямо на грязный пол матрас и выщёлкивает автоматную обойму. — Восемнадцать человек. Хорошо вооружены. Техника ближнего боя страдает. Знание местности — минимальное. Знание цели — минимальное. Жертв нет. Урон незначительный. Функциональность в норме, — сухо, не поднимая головы. Но Брок всё видит, замечает по мельчайшим изменениям в движениях, слишком резким, дёрганным — Баки боится, страшно, до гулких ударов сердца где-то в горле. Боится быть тем, кем привык, в кого превратила его Гидра. Боится, что Стив, его Стив из Бруклинского детства, почувствует фальшь. — Как уходил? — Брок бьет точно в цель. Не дает останавливаться, зная, как будет правильнее, как лучше и честнее. — Крышами. Северная сторона. Вариант пять. Преследователи отстали на третьей позиции. Расчёт произведён верно, командир, — и взгляд, как выстрел, точно в висок. Зимний всегда смотрит в упор, прямо, будто выцеливает противника, но Брок подходит, касается пальцами лба, очерчивает скулу, лаская, вознаграждая, довольно скалится, видя, как взгляд теплеет, плывёт. — Значит, Йозефу за стекло платить придётся, — буднично отзывается Брок, стараясь не оборачиваться, не смотреть на Стива, уже зная, что увидит в его глазах. Поебать. Да, именно так. — Встань-ка, давай-давай, поднимайся, — Рамлоу одним движением расстегивает тонкую, явно не по погоде, куртку Баки, проводит рукой по животу, задирает футболку, оголяя кожу. — Ебанулся полуголым шляться? Только твоих соплей нам не хватало. Надевай. — Брок, — Стив кривится, хмурит брови, и Броку хочется рассмеяться, показать ему средний палец и попросить съебаться в туман, слишком ярко горит ревностью взгляд, слишком сильно сжимает край щита ладонь. — Прекрати этот спектакль! Рамлоу лишь продолжает скалиться и впихивает в руки Солдата свёрток со свитером. «Надо же», — думает он, следит взглядом за тем, как Кэпу потихоньку срывает резьбу, как тот злится, что-то доказывает, дважды куда-то посылая Брока, даже требует что-то. Но Брок не слушает, не может, не имеет права думать о чём-то, кроме мягких губ, гневно сверкающих глаз, и вспоминает, какие эти губы сумасшедше сладкие. Броку хочется курить, выпить чего-нибудь горячего и оказаться дома. В маленькой квартирке под самой крышей, с такими тонкими стенами, что слышно, как голуби вышагивают по старому рубероиду. Там всё казалось таким простым и понятным, не надо было вспоминать о всех сделках с совестью, лишь бы выжить, не приходилось оправдываться о несказанных словах, прикосновениях вскользь, синих глазах из прошлого, которого нет и уже никогда не будет. Ведь Барнс был таким же: сломанным оружием в чужих руках, выгоревшим на солнце фотоснимком, затертым, со своими слишком резкими чертами, способным только нажимать на курок по команде и спать спокойно, потому что это — работа, и «нам за неё неплохо платят». Брок хотел бы никогда не встречаться со Стивом, ни до всего этого дерьма, ни после, чтобы не чувствовать спиной полный ярости взгляд того, кто для тебя по-настоящему важен и с кем можно было хотя бы притвориться самым обычным человеком, без личного кладбища за спиной и такого багажа секретов, что и не разберешь, что лучше: спрятаться и попытаться жить или пустить себе пулю в лоб. — Ты хотел поговорить с Барнсом — говори, — и выходит на улицу, притворив дверь и стараясь не слушать, не обращать внимания на слишком громкого Стива, на мольбу и неуверенность в голосе, не знать, о чем он просит. Брок знает. Роджерс не может остаться в стороне в любом случае, потакая странной мании — помогать всем обделённым даже против их воли, будто бы замаливая одному ему известные грехи, стараясь выслужиться перед судьбой за какой-то призрачный шанс, за возможное будущее. Брок другой, он всегда жил одним днём. При его-то работе завтра могло и не наступить, особенно когда выбирать было не из чего, как бы ты ни барахтался — кругом дерьмо, и ты стараешься хотя бы не нахлебаться, а в его сортах Брок не разбирался. — Он убийца, предатель, Баки, он пользуется тобой. Всегда всеми пользуется, а ты веришь, считая, что чем-то обязан ему. Он втерся в доверие ко мне, заставил тебя окунуться во всё это, он не тот, кем ты его считаешь! «Слишком громко, Роджерс, слишком высокопарно. Но я запомню эти слова, чтобы потом тебе же их и вернуть сторицей при случае». Рассвет разгорается сильнее, ярче, расцвечивая покатые крыши невысоких домов старой части города оранжевым золотом. Брок с тоской вглядывается в мирное небо. Очень может быть, что сейчас Стив найдёт правильные слова, и Зимний солдат Брока станет Баки Барнсом Стива Роджерса, и они уйдут под ручку, напевая «кумбая». А он останется докуривать последнюю пачку. Жизнь его никогда не радовала, не была простой и лёгкой, выбивала землю из-под ног чаще, чем он успевал нормально подняться, никогда ничего не давала просто так. Если сегодня хорошо и спокойно, значит, надо готовиться отстреливаться завтра. — Ты вспомнишь себя, Баки. Я помогу, я всегда буду рядом. Не допущу, чтобы ты был один. Мы вместе разберёмся, решим. Беннер обязательно найдёт, как восстановить твою память. «Ты так ничего и не понял, Роджерс. Ты ведь и сам уже не тощий астматик с цыплячьей шеей, хотя загоны, похоже, с возрастом и сывороткой не меняются. Как был патриотичным, слепо уверенным в своей правоте хуйлом, так и остался». Брок курит одну за одной, молча, не ощущая вкуса, будто дым и не дым вовсе, будто не травит самого себя, стараясь выжечь ненужную, неправильную тоску. Ведь кто он такой, чтобы даже мыслями касаться Кэпа, думать о каком-то там будущем. Разве он стоит всех усилий Барнса, выматывающей тоски в серых глазах. Ну да, он видит, он замечает, как тот смотрит в окно ночами, как прячет во внутреннем кармане вырезанную из журнала фотографию, но молчит, цепляется хотя бы за те крохи, что ему выдали, старается быть нужным. Ведь Баки отплатил ему уже за всё, на полную. Но так не хочется напоминать Зимнему Солдату, что мир не вращается вокруг старого, разбитого жизнью и обстоятельствами хендлера. — Тебе не обязательно всем этим заниматься, Баки. Ты можешь выбрать все, что захочешь, если захочешь. Я помню, ты так хотел… — Я оружие, Стив! — почти кричит Барнс, перебивая. — Этого не изменишь! Я не Баки! Больше не Баки! И тебе придётся это принять! Брок вздрагивает, трясёт рукой, откидывая в сторону тлеющий у самого фильтра окурок, трёт обожженные пальцы. Надо же, задумался, упустил смену настроения. Брок внимательно читал дело Джеймса Бьюкенена Барнса, просматривал кинохронику, фотографии, искал все, что только можно было найти, даже старые армейские байки и те тщательно задокументированы и припрятаны в одной из ячеек безымянного банка в безымянном городе. И Солдат совсем не походил на того смешливого раздолбая, и дело даже не в бионической руке или периодически взбалтываемых мозгах, дело не в ломке психики, Баки Барнс вырос, наелся дерьма, видел такое, что выбивает дух и у самых стойких. Только как это объяснить Роджерсу, да и стоит ли объяснять. — Но это несправедливо! — слишком громко, совсем не похоже на уравновешенного и всегда спокойного Капитана Америку. — Да что ты знаешь о справедливости, Кэп, — горько усмехается Брок, подходит к Барнсу, внимательно оглядывая, все же глазомер не подвёл, оправляет свитер, поглаживая большим пальцем венку на шее, вытягивая из высокого пушистого воротника отросшие пряди волос. — Хочешь справедливости для всех и каждого, Роджерс? Я тебя разочарую — так не бывает. Сколько ни ебись, кто-нибудь обязательно окажется за бортом или так, как мы с Агентом — слишком удобными мишенями для списания чужих долгов. — Рамлоу, — почти рычит Роджерс, готовый оттащить прочь, прикрыть своего Баки орденоносной грудью, злится на Баки, позволяющего Броку такие вольности, на Рамлоу, что смеет жить, хотя давно бы надо было сдохнуть, и, наверное, на самого себя, за то, что ещё не съездил бывшему командиру СТРАЙКа по потрепанной роже. — Кэп, не надо. Все твои претензии мне до пизды, если честно. И то, что мы с тобой трахались, не даёт тебе привилегий в дальнейшем выебывании моего мозга. Просто забей. Я мудак и урод, но что это сейчас меняет? — Брок смотрит прямо в глаза, знает, что Стив не отвернётся, не сможет отвести взгляд. — Почему, какого черта ты мне все не рассказал? Я бы справился с Гидрой, помог бы вытащить Баки до всего вот этого! Почему, Брок? Почему смолчал? — тяжёлый кулак врезается в стену, кроша штукатурку. — О Барнсе? — Стив вздрагивает, будто разом остывая, косится Броку за плечо и кивает. — Потому что я знаю систему, Роджерс. У Фьюри нет твоего благородства к предателям, даже своевременно смекнувшим, что стоит бы сменить сторону. Он не стал бы возиться с Барнсом. Ты бы, скорее всего, и не узнал бы, что он жив и работает где-то в Монголии или Каире ручным убийцей, подчищая хвосты за ЩИТом, как это делал СТРАЙК. Или ты действительно думаешь, что мы жопы в спортзале качали, чтобы, выходя с тобой раз в месяц на миссию, смотреться так же охуительно? — Брок оскалился, сплюнул под ноги. — Мне надо было уйти и сделать так, чтобы Барнс ушёл со мной, и концы в воду. А с какой бы ты припиздью ни был, в одиночку штурмовать базу Гидры — я пока ещё не настолько из-за тебя двинулся. — Мстители помогли бы! — упрямо глядит в глаза, прожигая, взбалтывая внутренности, напоминая о том, что когда-то было. — Да ну, сам-то ты в это веришь? Роджерс, как ты выжил-то с такой непрошибаемой наивностью и верой в людей? Почему ты сейчас со мной разговариваешь в подвале какого-то дома? Где твои ёбаные Мстители? Я скажу, где — грызутся между собой, стараясь найти правых и виноватых. Почему твоё правительство спустило всех собак на Барнса, когда никто кроме твоих Мстителей не знал, что он жив? — Брок тыкает пальцем в звезду на груди Стива. — Только ты и твои пидорасы в курсе, что Зимний Солдат ушёл. Брок знает, как рушатся иллюзии, с какой болью приходит осознание реальности, когда горечь заполняет сознание, затягивает блеклой пленкой, сжимает лёгкие, он это пережил, уже очень давно выучил, попробовал на вкус, но почему-то, несмотря на злость, глухое раздражение и деланное безразличие, не получается радоваться. Брок знает Стива слишком хорошо и полно, может угадать реакцию, и, как бы ни хотелось отстраниться, послать слишком правильного Капитана нахуй, не получается. Брок злится, трясёт головой. Слишком многое перестало складываться с началом этого пиздеца, стало слишком важным, личным. Он тысячу раз мог застрелить Роджерса в спину и на заданиях, и пока вместе со СТРАЙКом усиленно отводил взгляд, и в постели хватило бы сил свернуть шею разомлевшему после секса любовнику, но Брок не мог. «Ничего личного», — отрепетировано вплоть до выдоха, чтобы он не понял, насколько Брок увяз. Тяжёлые шаги за дверью больничной палаты и часы, дни, недели ожидания, с какой-то больной неясной надеждой, что всё-таки личное, всё-таки не закончат они так — скупым прикосновением в холле торгового комплекса, тянущей болью в сердце и розовым блеском Романов на губах тогда уже не его Стива. — Чего ты хочешь, Роджерс? Чего тебе, блять, нужно?