Пляска голубых огней

— Похуй, пляшем, — говорит Брок, поднимаясь на борт джета. Он не спрашивает о себе, не интересуется, что будет дальше, потому что Кэп обещал вытащить Барнса, убрать подальше с радара Гидры, спрятать на самом виду, ведь там достать сложнее всего, сделать гребаным героем войны, единственным выжившим, самой отчаянной жертвой обстоятельств, дать Баки Барнсу ту свободную жизнь, которую он и не видел после сороковых. Брок понимает, чувствует правоту принятых уже давно решений, но не тянет привычно время, не вглядывается в обеспокоенные его молчанием глаза Кэпа и не ищет, не пытается разглядеть там что-то для себя. Он слишком устал от всего этого дерьма. Роджерс сам не может оторвать взгляда от его спины, смотрит, прожигая до самых ребер, раз за разом повторяет, что всё сделает ради Баки, и Броку хочется его ударить, врезать по идеальной роже за то, что этот уёбок не видит, как Барнс вздрагивает, слыша это блядское «Баки», произнесенное с особым придыханием, будто о самом важном. — Я совсем ничего не помню, командир, — жалуется Джеймс, усаживаясь рядом в кресло, хватает за руку, тянет к губам. — Только какие-то отрывки, вспышки, как после контузии. — Ты разберешься, — глухо отвечает Брок, отводя взгляд, хмурясь, злясь на самого себя за то, что настолько прирос. Ведь Барнс слишком давно и хорошо его знает, может быть, даже слишком давно, и преотлично умеет читать по глазам. Нью-Йорк встречает их мерзким моросящим дождём и привычным удушливым смогом, забивает лёгкие горьковатыми запахами асфальта и мокрого бетона, пробуждает в памяти то, чему там совсем не место. Брок застегивает куртку до самого горла, ёжится. В такую погоду шрамы болят сильнее, и хочется скрести по рубцам ногтями, содрать, оставив сочащееся кровью мясо, в надежде на… Броку поебать на косые колкие взгляды, на перешептывания агентов, когда он идёт, расправив плечи и чеканя шаг, по коридорам новой базы ЩИТа. Молчит, даже не вздрагивает, ловя хмурый взгляд Фьюри, старается не коситься на вытянувшегося по струнке Барнса. Брок кивает на все предложения, соглашаясь быть под колпаком, если они хоть что-то могут сделать для Джеймса. Броку наплевать на казенное полупустое жильё, на узкую для двоих кровать и слишком маленький для потребностей Агента холодильник. Брок каждое утро ходит в соседний гастроном, закупается на целую роту, кривит губы в подобии улыбки, старается что-то вежливо отвечать, хотя хочется нахамить, послать к дьяволу приставленного Николасом соглядатая в розовом переднике и слишком вычурными для псевдо-итальянки кудряшками. Он даже помнит её имя и показатели стрельбы, помнит, что она плоха в ближнем бою и боится прикосновений к ногам, но вежливо скалится на ежеутреннее приветствие, забирает булки и бекон. Брок молчит, когда на пороге однажды оказывается Роджерс, растрёпанный, с чёрными синяками под глазами. Молчит и готовит кофе для человека, чьё имя звучит как непоколебимость и самоуверенность, умудрившегося настолько загнать свой супер организм, до бессонницы, частичного отказа регенерации. Молчит, когда Роджерс что-то путано объясняет, перескакивая со слова на слово, когда его обожжённого плеча аккуратно касаются чужие пальцы, знакомо ведут по руке до самого запястья. Молчит и снимает джезву с огня, когда горячее тело прижимается к спине, и бьёт, стоит губам коснуться шеи. Бьёт с размаху, с оттяжкой, вкладывая всю сжигающую нутро боль, глухое горькое одиночество и отчаянное желание быть нужным ему, им. Он не чувствует поначалу, как его тянут от несопротивляющегося Стива, рвётся из захвата, обдирая кожу о бионическую руку Зимнего, рычит, скалит зубы и затравленно замирает, слыша тихое: — Командир. Брок привыкает к узкой койке и горячему телу Барнса на плече, привыкает ходить в гастроном, варить кофе и на поселившегося на диване Роджерса, привыкает к ощущению чужого взгляда в спину и старается не хвататься за беретту, которую так и не смогли у него отобрать всеми силами Мстителей под скептическим и немного насмешливым взглядом Джеймса, привыкает к Романов, появляющейся из ниоткуда на его кухне, к ненавидящему взгляду Уилсона и плевкам под ноги, когда тот думает, что Брок слишком далеко, привыкает к суперам, опекающим, словно собственное дитя, Роджерса. Но никак не может привыкнуть к бездействию. Руки так и просят коснуться оружия, провести по прикладу, взвесить в ладони, примериться и нажать на спусковой крючок, выпуская на волю саму смерть. Голова требует проработки планов, поисков путей отхода, и Брок умудряется уйти от слежки агентов ЩИТа, банально выйдя за пивом и свернув с привычного маршрута. — Где моя команда, Капитан? — спрашивает, не надеясь на ответ. Роджерс отводит глаза, прячется за кружкой с горячим кофе, и Броку снова хочется его ударить. Они больше не говорят, после Бухареста обменявшись от силы двумя десятками слов за последние пару месяцев. Практически не остаются наедине. Капитан забирает утром Барнса, и они пропадают до вечера в лабораториях и тренировочных залах ЩИТа, возвращаются ровно к восьми. Иногда Джеймс хмурится, запирается в их с Броком комнате и сидит, молча уставившись на свою искусственную руку, будто старается услышать за тихим гудением сервоприводов биение настоящего, живого пульса. Иногда они громко смеются, вваливаются в маленькую прихожую, толкаются локтями, будто парочка подростков, и пахнут как-то по-особенному. В такие дни Барнс льнёт жарче, выцеловывает шрамы на плече и шее Брока, вылизывает всего, долго растягивает, подготавливая, не слушая хриплых стонов, не замечая сведённых судорогой мышц. Иногда Брок просыпается ночами от собственного беззвучного крика, бьётся, выпутываясь из липкого кокона простыней, и долго курит у окна, поглядывая на мерцающий неоновыми огнями Бруклин, на пустующую половину Барнса, зная, что эти двое лижутся на кухне, будто боясь быть застуканными слишком суровым родителем, и от этого сердце тянет особенно сильно. Но Брок снова и снова молча глотает, отворачиваясь к стене. — Где моя команда, Роджерс? — устало, без надежды, в сотый раз. — Брок, понимаешь… — Нет, блять, Роджерс, и не хочу понимать. Это простой вопрос, и ответ на него не так сложен. Капитан долго молчит, смотрит, будто виноват во всём на свете, и вызывает для чего-то машину ЩИТа вместо той, что стоит у подъезда. Брок не злится, не воет, не бросается на облицованные белым кафелем стены, лишь сухо пересчитывает обезображенные тела своих щенков, повторяет имена, звания, даты рождения, привычки. Останавливается у каждого, касается ладонью холодных лиц и беззвучно прощается. Он не знает, кто был настолько жесток, он не хочет знать причин, чтобы не сбиться с направляющей. Так же молча просматривает отчёты медиков и срывается, стоит только за спиной закрыться дверям морга. С остервенением, не замечая боли в разбитых костяшках, бьёт в стену, рычит, скалит клыки, орёт в серое низкое небо. — Брок, я понимаю, — Роджерс оказывается слишком близко, сжимает плечо, тянет на себя, обнимает, совсем как до всего этого пиздеца, легко касается короткого ёжика чёрных волос. — Мы найдём тех, кто так с ними. Брок зажмуривается, застывает в объятиях, каменеет, стараясь не дать теплу Стива снова смягчить сердце, позволить забыться хоть на мгновение. И пусть хочется обратного: сильнее вжаться, довериться впервые в жизни кому-то кроме себя, кто скажет, что всё не так сложно, когда ты не один, допустить возможность, что сам не сможет, не осилит. — Я справлюсь, Роджерс, — отстраняется, нервно закуривает, морщится, замечая, как сильно трясутся руки. — Но спасибо, что привёз меня сюда. Ты позволишь мне пройтись в одиночестве? Оторваться от слежки удаётся на удивление быстро. Брок лишь зло усмехается и сворачивает к одному из старых личных схронов времён работы на Гидру, о котором не знает никто, кроме Роллинза, чьего тела не было в холодильной. Брок не знает, категорически не понимает, что происходит и какая сила смогла поиметь весь СТРАЙК, да так, что Кэп с Мстителями не начали военных действий. Беретта сама собой оказывается в руке. Брок прислушивается, замирает около неприметной двери в заброшенный подвал, осматривается, замечая по-особому сдвинутые ящики, отжатые крепления, и заметно успокаивается. Обо всех запорных механизмах и ловушках знал только один человек. Брок входит бесшумно, крадётся, довольно хмыкает, замечая блеснувшую в темноте стальным блеском растяжку: значит, не расслабился и готов встретить неприятеля лицом к лицу. В этом был весь Роллинз. Он мог умирать, истекая кровью, но всегда находил время обезопасить тылы. Джек не спит, сидит в глубоком кресле лицом к единственному входу. — Командир, — хрипло шепчет он, не поднимая взгляда. — Я знаю, что это ты, сукин сын, — рвано кашляет, утирает губы тыльной стороной ладони и тяжело откидывает голову назад, глухо, надрывно смеётся. — Он всех положил, командир. Вылавливал нас, как зверей, по одному, охотился, забавлялся мучениями. Он добрался даже до Мэй, понимаешь, этот уёбок убил нашу Мэй только ради того, чтобы достать тебя. Ему нужен был ты, а спрашивали с нас. Брок молча проходит вглубь комнаты, включает свет, заставляя Джека поморщиться, прикрыть глаза руками. — Давно ты здесь окопался? — подходит ближе, зло сплёвывает под ноги. На Роллинза смотреть страшно: вместо лица один сплошной синяк, глаза заплыли, губы разбиты и опухли. — Красавец? — кривится Джек, стараясь выдавить из себя улыбку. — Да и ты не лучше. Забавно, что из всех остались только мы с тобой, командир. Как в старые добрые времена, да? Одни против всего мира. — Мы достанем уёбка, где бы он ни был, — хищно скалится Рамлоу. Роллинз рассказывает всё: и как их отлавливали после падения хеликерриеров, как Капитан лично допрашивал часами, узнавал о роли Брока и Зимнего солдата, как потом распустили по домам, только лишь уволив и лишив званий, как они искали Брока в списках погибших и потом вздохнули с облегчением, не обнаружив его там. Как Мэй плакала, наверное, впервые в жизни, замерев на пороге палаты и не решаясь зайти. Брок озадаченно потёр лицо. Как искали себя в новом, изменившемся слишком быстро мире и какую истерику закатил Роджерс, обнаружив однажды утром палату Брока пустой. И всё по новой: их ловили, запирали по одиночным камерам и допрашивали-допрашивали-допрашивали. А потом пришёл он. — Таузик ржал: командир, мол, что может сделать мелкий чинуша из ООН такого, что не получилось у самого Капитана с Фьюри. А посмотри, как вышло. Я Молли услал в такие дали, что самому бы теперь добраться. — Что ему нужно было? — Ты! — Имя.