Пляска голубых огней

Моей памяти «О…» я хотел бы молиться, На последнем пороге, последнем дыханье, Пусть бы стёрлись из памяти образы, лица, Оставляя твоё мне слепым наказаньем. Оставляя твои мне мученьем надежды И слова, что сказать не имею я права – Всё, что было для нас, всё, что не было между… Недописанной книгой, исчерчены главы. Моей памяти «О…» я молюсь в искупленье, Умирая, зову я к изножию башни На тебя посмотреть, не просить о прощении. Раз ты выжил, то мне умирать и не страшно.

Брок хмурится, трёт уставшие за несколько бессонных суток глаза, затягивается сильнее, давится горьким дымом. «Эверетт Росс. Глава спецотдела ООН по противодействию терроризму» Просматривает не слишком качественные фотографии, в сотый раз перечитывает те скудные данные, что удалось добыть за немалые деньги через одного не слишком чистого на руку агента ЩИТа. План в голове вырисовывается сам собой. Брок знает, сколько ему потребуется времени на подготовку, как будет уходить, где потом отсиживаться и в какую страну оплачивать трансфер. Знает, как прикроет Роллинза с семьёй. Знает, что напишет на могильном камне каждого из своих «детей», и не потому, что больше некому этого сделать, он должен, по-другому никак. Знает, как будет срезать кожу со спины Росса, тонкими лентами красивого алого цвета, как будет упиваться его болью, не давая соскользнуть в небытие. Единственным, что никак не удавалось продумать, были Капитан с Барнсом. Как бы ни хотелось наплевать на всё, что сделано и что он планирует провернуть сейчас, поверить, что поймут и примут вновь вымазанного чужой кровью, ведь нельзя всё так оставить. Он мог сколько угодно открещиваться от собственных чувств, избегать Стива, прятаться за желанием отплатить Джеймсу, но Брок всё же понимал — любит их обоих, пусть немного по-разному, но то тёплое, живое чувство в груди нельзя было назвать ничем другим, кроме этого блядского слова на «Л». И кто угодно мог бы твердить, что любовь способна победить всё на свете, но Брок был реалистом. Злоебучая судьба слишком привыкла нагибать его и смотреть за результатом. — Командир, какой у нас план? — спросил лишь один раз Роллинз и подавился словами, готовыми было сорваться с языка, под тяжёлым взглядом Брока. — План? — он отложил в сторону планшет с планом дома Росса в сторону, плеснул в стакан из бутылки без этикетки. — План. Есть у меня план, а ещё Зауэр и четыре ящика водки. Так что выгребем. Брок не смотрит больше в серые внимательные глаза Барнса, не хамит упрямо ненавидящему его Уилсону, не любезничает с по-особому улыбающейся Романов, не огрызается на любое, даже самое безобидное, слово Роджерса. Он старается совсем ни с кем не разговаривать, не соприкасаться интересами, закрываясь в себе сильнее, пряча последнее, что осталось внутри живое, чтобы выжечь и его в конечном итоге. Брок считает в голове дни, часы, минуты, мгновения и замирает на пороге, когда всё уже наконец готово, когда за несколько кварталов от дома ждёт старенький неприметный минивен с Джеком за рулём, нагруженный оружием и взрывчаткой под завязку. Останавливается на пороге кухни, замирает, оглядывается с горечью, привыкнув уже считать эту крохотную конуру своим домом, подмечая не вымытую Джеймсом кружку из-под кофе с неровным сколом по одному краю, недоеденные Кэпом тосты с беконом и арахисовым маслом, полотенце, брошенное на подоконник, пепельницу, полную окурков, не допитое им ещё вчера пиво. Брок не хочет прощаться, не хочет придумывать себе оправдания и врать тем, кто этого не заслужил, не хочет давать себе и шанса передумать. Брок не пишет записку, точнее, нет, пишет, долго подбирает слова, чтобы наконец всё рассказать: как сильно хочет вернуться, как сильно выворачивает его от мысли оказаться где-то далеко, но он должен справиться со всем этим дерьмом сам, должен отомстить, — но не оставляет её, комкает и сжигает в пепельнице, вывалив окурки прямо на стол. Он должен закончить эту игру, которую неизвестно зачем и ради чего затеял Росс. — Командир, ты точно считаешь, что это необходимо? — в сотый раз переспрашивает Роллинз, забирая у Брока папку со своей новой личностью, перелистывает, усмехается, читая имя и место жительства. — Этот хуй с горы слишком много о себе думает, если считает, что у меня руки коротки до него добраться, — недобро скалится он, перебирается на водительское сидение, заводя машину. — И потеряйся, блядь, с концами, понял? И поменьше пизди о прошлом. Бывай, Джек. Брок не оборачивается, не смотрит в зеркало заднего вида на замершую на поребрике фигуру, прикуривает, щурится, криво усмехается, скалится сам себе, тянет обезображенные ожогом губы. — Вот и проебал ты своё счастье, мудозвон, — смеётся хрипло, с надрывом. Брок умеет охотиться на волков, пригибаться к самой земле в поисках следов, умеет расставлять капканы и передвигаться совсем бесшумно. Ему не составляет труда пролететь через полмира по чужим документам, даже не меняя в них фотографию, хотя он знает — его ищут, пробраться в дом Росса, отключая камеры одну за одной, пройтись по всем комнатам, перебрать оставленные на столе документы. Брок не берёт с собой оружие, ему достаточно парочки ножей. Он бы справился и голыми руками, но всё должно быть красиво и эффективно. Каждое имя, звание и дата, каждый момент их биографий должен остаться на теле этого ублюдка, остаться напоминанием, несмываемым, неуничтожимым клеймом. — Как хорошо, что вы, мистер Рамлоу, соизволили наконец откликнуться на мое приглашение, — ухмыляется Росс, стоит ему войти в собственную гостиную и зажечь светильник на низком столике у дивана, будто бы уже зная — ждут. — От такого сложно отказаться, — скалится Брок, чуть подаваясь вперёд, привставая с кресла, готовый в любой момент кинуться на противника, сжать тонкую шею ладонью, вдавливая кадык в гортань. — Я не боюсь вас, мистер Рамлоу. Так что оставьте этот взгляд. Я всего лишь хотел с вами поговорить, но вы тот человек, которого так просто не отыскать, — Эверетт движется плавно, размеренно, будто ему и правда всё равно, что напротив него в кресле сидит один из самых разыскиваемых преступников, убийца, тренер цепного пса Гидры. Лишь только нервно вздернутые уголки губ, лёгкая дрожь стакана с виски в руках выдают с головой. — Правильно, ублюдок, за каким хуем мне сдался твой страх. Мне нужна твоя жизнь, — зло усмехается Брок. — И вы совсем не хотите узнать, зачем всё это? Не верю, вы создаёте впечатление умного человека, мистер Рамлоу, и я ни в коей мере не пытаюсь вам польстить, — Росс садится за стол, устраивая перед собой на столешнице свой портфель. — Вы ведь испытываете к этим двоим некие чувства, иначе не побоялись бы их использовать ради достижения своих целей, они ведь не в курсе, что вы здесь, иначе не искали бы вас. Да, я хорошо вас изучил, мистер Рамлоу, как изучают новую смертельно опасную болезнь, неизвестный микроб. Вся ваша жизнь, от первых минут и до сего дня, все операции, где вы участвовали, неприглядные делишки — я знаю абсолютно обо всём. Я просчитал вас, вывел правила и закономерности. Вы опасный враг, но я готов рискнуть всем ради мира. А чем вы готовы рискнуть ради своих мутантов? Эверетт замечает что-то во взгляде Брока, приободряется, расправляет плечи, победно улыбается. Может, ему кажется, что он подобрал ключи ко всем запорным механизмам его существа. — Вы очень интересный объект для наблюдения, сложный, многогранный, не такой, как всеми любимый Капитан Америка. В вас нет предвзятости к чему-либо. Все средства хороши, не так ли? И вам не страшно умереть, но… ах, это славное «но», скольких великих и по-настоящему талантливых людей оно сгубило. У вас ведь есть ещё кое-что, — Росс жмурится, тянет паузу. В его руках будто из ниоткуда возникает потертый красный дневник с вытравленной на обложке звездой. — Тот, у кого ещё много-много времени, если обстоятельства сложатся удачно. Дневник притягивает взгляд, так и просится в руки, будто заговорённый. Брок знает его наизусть, до последней строчки, без правильного произношения, выговора на чужом для него языке, просто знает. Какие на ощупь пожелтевшие от времени страницы, шероховатая твердая обложка, с каким наклоном неизвестный пишет, чуть заваливая буквы вправо, слова, проклятия, въевшиеся триггерами в подкорку Барнса, спусковые крючки для Зимнего Солдата. Брок читал его бесчисленное количество раз, просиживая бессонными ночами на базе, не ради управления марионеткой с бионической рукой, не ради мифической власти над миром. Он читал его, чтобы однажды освободить Джеймса Бьюкенена Барнса от крепких нитей, от триггеров. — Что ты хочешь? Брок подбирает команду на отъебись, из тех, кого не будут искать. Ему не нужны профессионалы, идеальные бойцы, да и кто сравнится с его щенками в умении подавать лапу по команде. Ему нужно время, немного лишних минут, чтобы уйти самому, внести сумятицу в ряды тех, кто за ним явится, и сделать всё по-своему, без оглядки на пидораса из ООН. Он не верит Россу, такие уёбки никогда не остаются без запасного плана, всегда ставя сразу на нескольких игроков. Он не верит, что данных по Зимнему больше нигде нет, и должен самолично убедиться в обратном, и поэтому, как только вновь оказывается в Нью-Йорке, идёт к единственному человеку, доверять которому в обычной жизни никогда не стал бы. Романов кривит губы, смотрит остро, препарируя взглядом, но пропускает в квартиру, не спрашивая ничего, берёт протянутые документы и забирается с ногами в кресло. — Какой ты неожиданный человек, Рамлоу, — тянет она, отрывая глаза от бумаг, прикусывает губу. — Только я хочу тебя пристрелить за Стива, ты появляешься и всё переворачиваешь с ног на голову. Эверетт Росс не последний человек в ООН. Он не первый год копает под Мстителей, но чтобы так, почти в открытую связаться с террором... Интересно. — Ты поможешь? — Да, но не ради тебя или Барнса. Мне слишком дорог Стив, чтобы оставлять всё так. И, если я правильно понимаю, после всего Росс пропадёт без вести? Брок кивает, отхлёбывая из кружки. Кофе обжигает гортань, он морщится, допивает в два глотка. — Даже если тебя?.. — Поверь, Романов, о Россе есть кому позаботиться при любом раскладе, но все данные по Зимнему Солдату должны быть уничтожены, и кроме тебя с этим никто не справится как следует. Наташа кивает, соглашаясь. Брок не идёт проверить любовников, не следит за будто посеревшим, выцветшим Роджерсом, не ходит несколько дней тенью за Барнсом, по крайней мере, сам себя уговаривает, что всё не так, как выглядит, что он банально хочет удостовериться, что с ними всё хорошо, и не виновато глупое сердце, пропускающее удары, отчаянно сжимающееся и заполняющее всё существо, стоит только увидеть широкую спину Стива в толпе, поймать запах дурацких сигарет Джеймса. Иногда всё, что у нас есть, всё, что от нас остаётся — это прошлое, несколько машинописных листков биографии в архиве, мало значащие для кого-то другого даты, потертые, местами выцветшие фотоснимки и воспоминания соседей о тебе «до всего этого дерьма, до того, как жизнь окончательно пошла по пизде». А у Брока и того не осталось. Некому помнить о нём, кроме тех, кого он снова собирается предать, пусть и ради их блага. Как же он не любит эту совершенно уебанскую фразу «ради твоего блага», терпеть не может Стива, когда он ради этого самого блага подставляет звездную грудь под пули, когда Барнс тащит его, Брока, через океан, так же твердя о благе, забывая при этом даже питаться нормально, спать ночами и много что ещё. Но сейчас и он сам, окончательно поехав на старости лет, бросается в самую гущу. Брок скалится, шипит сквозь зубы, но натягивает на лицо маску. В Лагосе слишком душно, воняет гнилыми овощами и немытыми телами чудо-команды, которые не понимают и пары слов своего командира, но очень быстро учатся распознавать всё сказанное по жестам и движениям губ Брока, чтобы лишний раз не отхватить пиздюлей от скорого на расправу Кроссбоунса. Липкий пот заливает лицо под маской, мешает сосредоточиться. Из-за тяжёлой сбруи не вздохнуть нормально. Ноют плохо сросшиеся рёбра, тянет где-то слева, мешая сконцентрироваться, нормально двигаться, притупляя реакцию. Брок привык справляться своими силами, стрелять почти в упор или выискивать противника через снайперский прицел, без всяких технических примочек, которыми так и норовил снабдить их Старк. Брок всегда слал его нахуй и лишь жёстче гонял бойцов. — Пляшем, девочки! — хрипит он, проверяя приводы перчаток. — Пляшем.