Подноготная не-братской личной жизни

Папайрус очнулся на стареньком зелёном диване, уже почти родном, уже почти сросшимся с ним самим. Было довольно поздно, как он мог судить по тьме на улице. Да, скорее всего, все камни, освещающие Подземелье в дневное время, погасли. Осмотрев такой же тёмный дом изнутри ещё несколько плывущим взглядом, он заметил свет на кухне и сел, потирая затылок, который нещадно болел, словно бы по нему ударили чем-то тяжёлым. Интересно, сколько ещё он выпил после той первой рюмки?.. Он же вовсе не хотел пить, он же завязал. Но попробовал из вежливости, только попробовал. Неужели его так вынесло с одного глотка?.. Тяжко вздохнув, старший из скелетов встал на ватные, шатающиеся ноги и, придерживаясь стены, прошёл в область, освещённую лампой на кухне. Там было тихо. На столе он смог рассмотреть тако, в которых его братец значительно преуспел. К слову, младший тоже был здесь. Он стоял у плиты в своей ночной рубашке и штанишках, держал в руках кружку горячего чаю и смотрел на неё. На его щеках всё ещё не угас румянец. Может быть, из-за того, что он проматывал ту ситуацию в баре у себя в голове снова и снова. Хорошо хоть глазницы не слезились. Уловив движение в дверном проёме, он поднял голову и посмотрел на Папайруса, который всё ещё держался за стену, чтобы окончательно не упасть. - Доброй ночи, Папи, - Блу улыбнулся, отставляя кружку на стол, подходя чуть ближе, - Как ты себя чувствуешь? Почему ты не спишь? - Я могу задать тебе тот же вопрос, молодой скелет, - с наигранной строгостью ответил Папс, слабо пригрозив указательным пальцем, стараясь быть как можно менее серьёзным. И ему удалось, он добился, чего хотел. Лишнее беспокойство пропало в несколько натянутой улыбке Блуберри, и тот даже мье-хекнул, так же наигранно надувшись. - Но Паапии, я уже большоой! - он протягивал некоторые гласные, обиженным голоском, срывающимся на смех, а после подошёл ещё ближе к братцу и обнял его, - И, всё же, ты ответишь мне? - Я... Не знаю, - одной рукой Папайрус потёр затылок, а второй приобнял брата, сощурив одну глазницу, - Голова раскалывается... Я помню, как Маффет попросила меня попробовать какую-то новую смесь... - затем он поднял личико младшего на себя и обеспокоенно, даже виновато посмотрел на него, - Прости, я правда не хотел много пить, да что там, я вообще пить не хотел!- - Маффет всё рассказала мне, - прервал его Санс, всё так же мягко улыбаясь, чтобы создать аллюзию спокойствия, - Я верю тебе, Папи, всё хорошо, - а румянец всё ещё горел на его щеках, и тело предательски вздрогнуло, стоило старшему приблизиться вновь. - Что-то не так? - спросил тот, уже готовый утянуть своего любимого братика в поцелуй в качестве извинений. - Ты... - теперь уже Санс замялся, отстраняясь, вновь взяв кружку в руки и разглядывая свой чай, - Ты говорил не очень приличные вещи. Там, в баре, - он сделал крупный глоток и громко сглотнул напиток, выдохнув, - Ты говорил громко, и все, кто там был, слышали это, - последовало ещё два глотка, и младший оторвал кружку от своего рта, переводя взгляд на второго скелета на кухне, - И... Мне кажется, теперь они что-то подозревают. - Я поговорю. Минимум - с Маффет, - пообещал ему Папс, вновь заключая младшего в объятия, прижимая к себе, уткнувшись ноздрями в его затылок, - Не думай об этом. Я был жутко пьян. Прости этот мешок костей, бро. - Папи, - скелетик поднял взгляд на старшего и очень серьёзно спросил у него, - Ты любишь меня только потому, что я даю себя трахать? Если бы Папайрус не обнимал братца, он бы отшатнулся, шокированный таким заявлением, и поспешил опровергнуть его. - Что? Конечно нет! С чего ты вообще взял? - он нежно взял его лицо в ладони, намереваясь всё же поцеловать его сегодня. - Ты говорил, как любишь это, - румянец на его щёчках разрастался, - Говорил, как тебе нравится... Этот процесс и мои реакции. И только это. - Бро, я был пьян! - несколько нервно усмехнулся Папайрус, - Я люблю тебя, потому что ты милый и добрый, потому что ты жизнерадостный и полный энергии. Ты знаешь, как, порой, я нуждаюсь в твоём светящемся счастье, бро, как ты можешь поднять меня из самых глубоких болот отчаяния! Если бы я только хотел трахать тебя, я бы это и делал. Но я же не делаю, да? - Да, - уже спокойно, уже довольно выдохнул Блу, наконец принимая поцелуй, пуская братский язык в свой рот и переплетая его со своим языком, прикрыв глазницы. Он ужасно устал за сегодня, а уже было довольно поздно, и от этого спать хотелось ещё больше. Разорвав поцелуй, он навалился на плечо Папса и широко зевнул, не раскрывая глазниц, а после спросил, чувствуя очень серьёзную нужду в этом: - А я у тебя один? - Конечно один, - вновь шокированный такими вопросами высокий усмехнулся, поднимая младшего на руки, чтобы отнести в кровать, - А ты что, сомневаешься? - Блуберри отрицательно промычал. - А я - только твой, да? - Только мой, - вновь подтвердил Папс, локтем ловко выключив свет на кухне и в темноте, скорее, по памяти направляясь к лестнице, - Я даже могу тебе это обеспечить. - Как? - с нескрываемым интересом поинтересовался Санс, даже посмотрев сонным взглядом на братца. - Сейчас придём, и покажу, - ухмыльнулся ему Папайрус, так же локтем открывая дверь в комнату младшего. Он усадил его на кровать в виде космического корабля и сел рядом, шепнув на ушное отверстие, прежде чем начать: - Будет больно - кричи. И с максимальным усилием впился в чувствительные верхние позвонки, намереваясь оставить на костях свои следы, свои личные метки, чтобы обозначить своё, своего любимого и единственного братика. Его кости были несколько нежнее, несколько мягче, и это чувствовалось под крепким натиском зубов старшего. А ещё, они были практически тёплые, если такое можно было сказать о костях, о позвонках, но, вполне возможно, всё из-за того, что младший безумно смущался. И, вначале, вскрикнул, схватившись руками за худи старшего, зажмурившись. Но с каждым мгновением боль становилась приятнее, перетекая в открытое блаженство, заставляющее вывалить язык и томно простонать нечто неразборчивое, лихорадочно скользя руками по чужой грудной клетке, не в силах найти себе места. Папайрусу наконец удалось прогрызть кость, пустив крохотные капельки крови, которой в костях было довольно мало, но она однозначно была. Алая, тёплая, она спустилась по белой кости до конца позвонка и нырнула между двух позвонков, прячась там. Старший слизал красную полосу и поймал вторую, только сейчас додумавшись придерживать младшего подле себя, сложив руки на его нижних позвонках. А Блу тяжело дышал, подрагивая, его переполняли эмоции, он никак не мог ожидать такого доказательства, такого клеймения, и ему это понравилось. Ещё больше дрожи по костям пустил манящий голос старшего, раздавшийся где-то у ушного отверстия. - Я пометил тебя. Теперь ты определённо мой и только мой. Маленький развратный Сансик. За этими словами последовал небольшой поцелуй в лоб, точнее, его имитация, ведь у скелетов нет губ, есть лишь челюсть, которой можно с максимальной нежностью приложиться. Папс встал, укладывая Санса, перед глазницами которого плясали звёздочки от такого приятного потрясения, на кровать и накрывая его одеялом. - Доброй ночи, бро. - Д-да... Доброй ночи, Папи.