Подноготная не-братской личной жизни

Блу лежал, прикованный к своеобразному столу с толстыми ножками, расходившимися во все четыре стороны, к которым и были привязаны его ноги и руки настолько крепко, что он пошевелить ими даже немного, и то не мог. Держать голову прямо было затруднительно, потому что столешница кончалась у его лопаток, а в перевёрнутом положении она быстро начинала кружиться, ещё больше дезориентируя его. Грудная клетка равномерно вздымалась с каждым вдохом, голубая псевдо-плоть немного мерзла, словно бы ветерок пробегался по ней, холодя животик, ляжки, промежность. И было странное ощущение страха, неизвестности, непонимание происходящего и неспособность сопротивляться этому. Одним словом, ему было крайне некомфортно. А вокруг была тьма, такая бездонная тьма, словно бы во всём мире был только он, связанный, голый, боящийся того, что его ждёт. И боялся он не зря. Спустя пару минут, когда тьма, словно бы, налюбовалась этим прекрасным тельцем, к обоим нижним отверстиям Блуберри пристроилось по значительных размеров члену, заставляя его вздрогнуть и дёрнуться, пытаясь избежать контакта. Но тело было, словно бы, парализовано, и попытки сопротивляться ничего не дали. С мерным жужжанием оба члена вошли в неразработанные отверстия, и Блу выгнулся, Блу зажмурился, громко закричав от пронзившей тело боли, которая и не думала заканчиваться. Пенисы были плотные, были большие, были нереальные, лишь игрушки, но от этого они причиняли ещё больше боли и неудобства. Не успел он отдышаться и привыкнуть, не успела первая слезинка, текущая по его черепу, упасть на пол, как жужжание стало громче, а два дилдо задвигались быстрее. Он разразился новым криком, новым плачем, новым стоном, уже не контролируя свои слёзы, не контролируя свои тщетные попытки вырваться, которые лишь больше насаживали его на такие неприятные самотыки, ещё крепче сжимаемые его нутром. А абсолютно холодное и безжизненное жужжание машины, что нещадно трахала скелетика, пугало его ещё больше, словно бы вокруг и вправду никого не было, словно бы его мольбы о помощи и просьбы прекратить, сорванные, тихие, уже безнадёжные, не имели никакого смысла. Но как только машина перешла на свою максимальную скорость, Сансу стало абсолютно плевать на окружение. Он слышал лишь жужжание, он ощущал лишь два вбивающихся в него члена, достающих до самых чувствительных точек, причиняя ещё больше неприятных чувств, насильно доводя до оргазма, неприятного, не принёсшего никакого удовольствия и удовлетворения, потому что пытка не кончалась. А он продолжал кричать, срывая свой голос окончательно, продолжал умолять прекратить это, если не выключить это, то хотя бы немного замедлиться, что у него там ужасно всё болит, ужасно рвётся, что он не выдержит больше этого, что он просто сейчас здесь умрёт. Но машина, конечно же, не слышала его плача, словно неуправляемая, она всё трахала и трахала Блу, у которого уже отнялись ноги, доводя его до второго оргазма, который значительно смазал два резиновых пениса, и те входили внутрь уже более гладко, с противным пошлым хлюпаньем. Она трахала его, пока он совсем не сорвал голос, совсем не оборвал своё дыхание, пока у него не кончались слёзы, а дорожки от них на черепе не высохли, неприятно ощущаясь. Она трахала его, пока он восстанавливал дыхание, часто и высоко вздымая грудную клетку, оглядываясь вокруг в немой просьбе помочь, в поисках поддержки, хоть какой-нибудь, и замер, увидев приближающемуся к нему из тьмы брата. - Папи! - сипло, на сколько мог громко позвал Санс, тут же заёрзав на своём креплении, старательно пытаясь не обращать внимания на машину и два дилдо, с бешенной скоростью врывающихся в его вагину и анал, входящих на всю длину, не возбуждая, не даруя удовольствия, но доводя до очередного пика. И таких же больших трудов ему далось сдерживание стона, как только он извергся сквиртом в третьем оргазме, а старший братец не очертил его заплаканное, покрытое румянцем личико своими пальцами. - Папи, умоляю, прекрати это! - он был готов вновь заплакать, наполнившись силами от одного вида кого-то такого родного и любимого. Но Папайрус молчал. - Папи, пожалуйста! Я этого больше не выдержу, я не смогу кончить ещё раз! - его тело дрожало, но голос был таким тихим и сорванным, что не поддавался прочей дрожи, более чётко высказывая свои мольбы. - Это не стоп-слово, Санс, - наконец ответил старший, неторопливо закуривая, протянув имя младшего с жестокой насмешкой,с откровенным издевательством. Будто бы у него была полная власть и желание сломать Блуберри. И это неимоверно испугало последнего, который начал судорожно вспоминать их кодовое стоп-слово. А пока он думал, старший спустил шорты, оголяя свой рыжий пенис, и резко вставил его в приоткрытый для дыхания ротик, тут же спирая это самое дыхание, пуская на глазницы новую партию слёз, которых, как казалось Сансу, в нём уже не осталось. Но это, это было, словно предательство с его стороны, так нагло воспользоваться беспомощностью младшего и даже не обратить внимания на его состояние. Это добавило боли, уже душевной, отчего Блу мог лишь задыхаться в собственном горе и плакать, уже не сопротивляясь жестокой ебле. Папайрус двигался практически так же немыслимо быстро, как и дилдо в его лоне, в его клоаке, доставая до верхних позвонков и больно упираясь в них, наполняя весь рот собой, не давая ни одного выхода на спасение, ни одной поблажки. Это был не его любимый старший братик. Его Папайрус был заботлив, был готов тут же прекратить, если его младшенькому становилось больно, неприятно, даже если последний хотел бы молчать об этом, старший всё равно видел, чувствовал, ощущал. Он действовал осторожно, лишний раз смачивая, лишний раз подготавливая, лаской, поцелуями, чрезмерной нежностью. А этот скелет, словно бы, даже и не знал таких слов. Он был груб и суров, молчалив и холоден, беспощаден и жесток. Он не давал Сансу ни одной передышки, лишь ускоряясь с каждым мигом, отчего низкому было очень сложно дышать и держаться в сознании. От части, в сознании его держало разрывающееся нутро и пошлые хлюпанья, но он не мог понять, благодарен он за это или нет, нужно ему это или нет, хочет ли он наконец прекратить эту пытку, обвиснув безвольной куклой, или будет бороться дальше, закашливаясь, глотая горячую сперму, отчего-то сейчас, такую мерзкую, склизкую, гадкую, ни капли не вкусную. Блу решился открыть слипающиеся глазницы и увидел сначала голубенькую ниточку слюны, протянувшуюся от его языка к члену, который он только что сосал. Но нет, это был другой член. Красный, пульсирующий, даже несколько более острый, невероятно горячий, словно бы раскалённый, и твёрдый. Ему даже показалось, что он только что извергся в его рот лавой вместо привычной спермы. Затем он поднял взгляд на самого монстра и хотел было удивиться, закричать, но был ужасно измотан и просто сломлен, потому лишь удивлённо смотрел на стоящего перед ним. Это был Папайрус, да. Только с более резкими, более острыми чертами, с клыками вместо привычных зубов, со шрамом, пересекающим глазницу. Он был в красном шарфе и чёрном боевом теле, с такими же остроконечными наплечниками, а вместо грязных шорт на нём были чёрные брюки с тяжёлым красным кожаным ремнём и большой пряжкой. Он вновь огладил личико Блуберри своей облачённой в перчатку рукой и пугающе улыбнулся, заставляя скелетика вжаться в стол, на котором он лежал, боясь продолжения этой пытки. - Не узнал, Блу? - и скелет перед ним разразился мерзким хохотом. Тогда-то на младшего Свопа и снизошло озарение. Это был Эджи. Тот Эджи, который злой и главный Папайрус. Тот Эджи, дружбы которого Блу пытался тщетно добиться, вечно отталкиваемый в сторону его старшего братца. И сейчас он просто не понимал, почему этот скелет так поступил. Да, у него был более скверный нрав, но почему он позарился именно на его тело? Внутри у Блуберри всё ужасно завертелось, скрутилось и сжалось, душа бешено колотилась в груди, а новые слёзы лились в два ручья. Его просто насилуют, просто используют, и самое страшное, что он даёт это делать, что он сдался и не сопротивляется боле. - П-почему, Эджи?.. - только и смог выдавить из себя Санс, крепко сжавшись, сжав и два самотыка внутри себя так сильно, что они на пару мгновений остановились. - Это не стоп-слово, Санс, - повторил он так же насмешливо нахально, так же презрительно и довольно, явно тыкающий Сансика в то, что он помнит имя противоположного брата, с которым не так уж и часто видится, но не помнит такого важного слова, установленного его родным братиком, которого он безмерно любит. Врываясь в нежный ротик уже своим языком, вновь перекрывая уже недостающий воздух, он ощутил, как быстро обмякла его игрушка, лишь мелко вздрагивая от не прекращающегося траха. *** Санс проснулся весь в поту, резко поднявшись над кроватью, и схватился за голову, уставившись в рассыпанную звёздами простынь. В голове крутилось то самое стоп-слово, которое он не мог вспомнить на протяжении всего своего кошмара - иначе он никак это не мог назвать. И от осознания этой ужасной собственной глупости его душа сжималась, а внутри всё перемешивалось, грозясь утянуть младшего в пучину болезненных раздумий и втоптать его в грязь, в его же попытке скрыться от ярких картин, ещё не угасших в памяти. А после он встал и быстрым шагом направился в комнату брата, распахнув его дверь и улёгшись возле очнувшегося от такого грохота Папайруса на его грязный матрас. Он просто прижался к старшему, к такому нежному, заботливому, любимому старшему братику, который одним своим присутствием успокаивал и дарил чувство защищённости от любого, кто посягнёт на его любимого Сансика. Потому что Блу знал, каким сильным может быть его брат в гневе. - Хей, бро, что случилось? - как можно менее сонно спросил Папс поднимая личико младшего к себе, - Ты плачешь. Всё хорошо? - Мн-не п-прис-снился к-кошм-мар... - пролепетал Блу, крепче вжимаясь в чужое тело, - Я... Я н-не хоч-чу об-б эт-том г-гов-ворить... - Ладно, - вздохнул высокий, поглаживая скелетика по черепушке, - Не думай о нём, хорошо? Что бы там ни было, это лишь плохой сон, а не реальность, ведь так? - Д-да... - Снов не нужно бояться. А в реальности я всегда могу помочь и защитить тебя. - Да, - уже совсем тихо выдохнул Блуберри, немного успокоившись и даже улыбнувшись, - Ты абсолютно прав. - Вот и хорошо, - Папс лёг на своём матрасе, укладывая и младшего братишку рядом, - А теперь давай спать. Я обещаю, что прослежу, чтобы все плохие сны прошли мимо твоего черепа, согласен? - он улыбнулся, создавая нужную сейчас атмосферу спокойствия и доверия, узрев более спокойную улыбку Санса и его немой кивок. А после сымитировал поцелуй в его лоб, нежно потеревшись об него сначала челюстью, потом ноздрями. - Доброй ночи, Папи. - Доброй, бро. Спи спокойно.