Подноготная не-братской личной жизни

Санс был несколько терпеливее своего старшего братца. Не зря же основной цвет его бесцветной души - голубой. Терпеливо голубой, спокойный и неяркий, чего нельзя было сказать о самом Блу. Однако именно терпеть он умел знатно. Выжидать, ожидая наиболее подходящего момента, как охотник, затаившийся в кустах перед своей добычей, он проверял головоломки и ждал, когда же в Подземелье упадёт новый человек, способный оценить всё великолепие проделанной им работы. Не то, что бы не было тех, кто мог бы восхищаться им. Его старший братец отлично справлялся с этой работой, особенно сейчас, с ленивым блаженством, с полным немого уюта наслаждением сообщая ему, какой же он клёвый, какой же он прекрасный, какой же он чудесный. Его маленькая мерцающая звёздочка. И Блу с трепетом ждал этой похвалы, так радуясь, упиваясь ею. В сексе он так же был терпелив. Даже если возбуждение подступало к тазу, а череп раскалывался от жажды, он вполне мог принять обоснованный отказ и пойти искать отвлечение или заниматься удовлетворением своих потребностей самостоятельно. Он ведь никогда не принуждал старшего любить себя, это был полностью его выбор, и если сегодня он устал, ему нездоровится, или он просто не в настроении, то Санс, обычно, тут же переключался на взволнованный интерес, отчего же его братику плохо, стараясь как можно скорее сделать ему хорошо. Чтобы потом он мог сделать хорошо и ему тоже. Папайрус же был не таким терпеливым, может быть даже более требовательным, жаждущим, но так же понимал, что его братишка - не секс-игрушка, что за ним нужно ухаживать, что его нужно по-настоящему любить. Однако, когда возбуждение начинало значительно так давить на череп, он уже не мог сдержать себя, уже требуя разрядки. И сегодня Блуберри решил устроить тренировку старшему братцу. Возбудить, заманить его было несложно. Пара соблазняющих движений голубыми бёдрами, и вот, его узко сжимающееся лоно уже принимает в себе разгорячённый член, быстро, резко, размашисто, до дрожи в каждой косточке приятно. И так же быстро старший дошёл до пика, крупно задрожав, хрипло прорычав на ушное отверстие Санса: - Б-бро, я с-сейчас... Но кончить ему не дали. Блу резко оттолкнул Папса от себя, отчего тот не смог испытать пик своего наслаждения, и уже положил руку на орган, чтобы довести себя самого, но эту руку тут же осторожно убрали, оставляя дрожащий от переизбытка напряжения пенис без лишних контактов. - Санс, что ты?.. - Это очень важная тренировка, Папи. И я верю, что ты справишься. Для начала Блуберри крепко обхватил чужой член у основания и сжал, снимая напряжение, предотвращая оргазм, отчего Папайрус лишь разочарованно простонал и заёрзал, явно недовольный таким раскладом дел. После он повязал на основание органа ленту, которая стала служить ограничителем, на столько туго обхватив плоть, на столько сильно впившись в нежную магию, что сам член казался надутым шариком. Папс часто дышал и всё тянулся к своему органу, чтобы подрочить, но младший ловко отбивал его руки, продолжая свою подготовку. Дальше была затычка из небольшой косточки, которую Санс призвал. Заострённая с одного конца, она легко вошла в уретру, заставляя старшего выгнуться и болезненно простонать, откинувшись на оказавшуюся за ним стену, запрокинув голову, отведя взгляд, часто-часто дыша в попытке восстановить дыхание. Это было не столько больно, сколько некомфортно и неприятно, и хотелось поскорее избавиться от всех этих рамок. А ещё больше они стали мешать, когда голубенький язычок обхватил оранжевый горячий орган, принявшись облизывать его. - Санс! - воскликнул высокий, принявшись отстраняться, но вновь упёрся в стену, не имея больше путей к отступлению. Оставалось лишь стонать и извиваться, пытаясь скинуть ленту и вытолкнуть затычку, пытаясь кончить. И на узких глазницах выступили слёзы, но Блуберри продолжал нещадно облизывать пенис, наконец взяв его в рот. Такой большой, такой сочный, скелетику очень нравилось обсасывать его, со всех сторон исследуя языком, упираясь челюстью в лобковые кости, с трудом поднимая взгляд на рвущегося между мучениями и кайфом брата. Да, Папайрусу начало это нравиться. И это было безумно неправильно, потому он хотел как можно скорее избавиться от этого чувства. А сделать это можно было, лишь излившись спермой на братские позвонки,братское личико, братскую простынь, хоть куда-нибудь! Да хоть в пустоту к Гастеру в кофе, старшему уже было плевать! Его разум совсем поплыл, тело истекало потом и, словно бы, плавилось под такой температурой, а душа бешено билась в часто вздымающейся грудной клетке. Ему категорически не хватало воздуха и желанной разрядки, которой он никак не мог достичь, уже не дёргаясь и не сопротивляясь, лишь беспомощно вздрагивая каждый раз в немой надежде и ожидании разрешения наконец-то кончить. А Блу не спешил, обводя головку, придерживая и вгоняя немножко глубже косточку в мочеиспускательном канале, прикусывая чувствительную псевдо-плоть, заглатывая то полностью, так, что было сложно сглотнуть накопившуюся слюну, то едва касался пениса языком, то сжимал челюсти немного сильнее, безболезненно царапая орган, отчего его братец ещё более бурно реагировал, чуть ли не задыхаясь в наслаждении и беспомощных слезах. О, каким же красивым он был сейчас. Послушный и тихий, готовый чуть ли не на всё, чтобы получить свою простенькую награду. И несколько эгоистичного младшего захватила эта власть. Он подтянулся к чужому лицу, глазницы которого были зажмурены, зубы которого были сжаты, всё покрытое румянцем и потом. И требовательно прижался своей челюстью к его, вскоре уводя в поцелуй, такой сладкий, такой трепетный, такой нежный, что ему самому снесло крышу, и Санс кончил, облив чуть ли не лопающийся от количества скопившегося в нём напряжения пенис своим сквиртом, невинно и мило рассмеявшись. - Ты отлично держишься, Папи, - похвалил он старшего, даруя поцелуй в лоб, - Я думаю, на сегодня можно закончить нашу тренировку. Сняв ленту и вытащив затычку, он в пару лёгких движений руки довёл братца до такого невозможно желанного, самого яркого и страстного в его жизни оргазма, после которого Папайрус, громко простонав, чуть ли не срываясь на крик, отключился, всё так же прижатый к стене, разве что, не в силах больше жаться к ней, он упал на кровать, всем своим видом показывая свою неимоверную усталость после такой своеобразной тренировки. А Санс вздохнул и улыбнулся, вновь целуя старшего, вновь называя его большим молодцом, накрывая своим одеялом и отправившись стирать забрызганные их кончей простыни.