Подноготная не-братской личной жизни

Он дёргался, объятый паникой, старательно пытаясь вырваться из плена, в который так неосторожно попал. Он выворачивал ноги и руки, чтобы посмотреть на братца, который сжимал в руках клещи, между которыми, в свою очередь, была зажата палка, на конце которой красовалось зеркально отражённое клеймо. И где он только нашёл монстра, который бы сделал ему это чёртову металлическую печать!? Да ещё такую гладкую и аккуратную. Блу опустил заготовку в горящий в металлическом ведёрке огонь, чтобы та нагрелась, накалилась, а сам стал нежно, любовно и успокаивающе оглаживать чужие ягодицы, такие мягкие и нежные, такие приятно оранжевые, как и горящий подле огонёк. - Ну же, Папи, не бойся, - почти пропел младший, легко, играючи шлёпнув чужой плоский зад, заставив Папса ещё сильнее задрожать от объявшего его страха. - Б-б-бро, м-м-мож-жет-т н-не над-до?.. - пробормотал он заплетающимся языком, совершая ещё один резкий рывок. Но кроме заболевших суставов он ничего не получил, вернувшись в прежнее положение на столе, тяжело дыша и продолжая пускать по телу не унимающуюся дрожь. - Как это не надо?! - возмутился Санс, уперев руки в бока, - Конечно же надо! Чтобы все знали, кому ты теперь принадлежишь! - он ещё раз шлёпнул старшего, и тот тихо взвыл, не от боли, от безысходности своего положения, пытаясь вызвать в младшем хоть каплю сочувствия. - Б-бр-ро, п-п-рош-шу... - Кстати! - не теряя своего позитивного настроя, воскликнул Блу, подпрыгнув, и с гораздо большим напором опустив руки на рыжий зад, - Убери эктоплазму! Она мешает! - Что?! Нет! - взревел Папайрус, вновь принявшись вырываться с новой силой, - Санс, нет! Это же будет пиздец, как- Очень внезапная пощёчина прервала его, а нахмуренное, полное гнева личико Блуберри перед его лицом заставило заткнуться и судорожно начать исправляться, заикаясь. - Что. Ты. Сказал? - Я-я имел ввиду, чт-то это буд-дет оч-ч-чень б-больно... - он вжал голову в плечи и вжался в стол, от которого так хотел оторваться, но лишь больше выворачивал суставы и натирал кости верёвками. - Убери, - рыкнул Санс, и Папс тут же повиновался, громко сглотнув, как только младший отошёл от него, сменяя гнев на пылающую радость, - Ты знаешь, либо я сделаю клеймо на твоём теле, либо на твоей душе, - он улыбался слишком мило, чтобы его слова не звучали устрашающе, - Ты можешь выбрать. - А без этого никак?.. - с надеждой в голосе отозвался высокий. - Ни-как, - по слогам отчеканил младший под перестук своих невысоких каблучков. - Т-тело... - вздохнул Папайрус, прекрасно понимая, что клеймение души обернётся ему не только адской болью, но и связью душ, разорвать которую он никогда больше не сможет. И от осознания, что его сумасшедший брат сможет найти его всегда, везде, куда бы он не сбежал, что он буквально нигде не сможет от него спрятаться, пугало больше, чем недолгая обжигающая боль. Блу взял в руки клещи с накалившейся печатью и нежно огладил чужой таз, заставляя Папайруса, увидевшего это угрожающее подпортить его кости нечто, снова заёрзать, изворачиваясь от руки, снова взмолиться. - Санс, прошу! - он уже плакал, чуть ли не на сто восемьдесят градусов выворачивая голову, - Умоляю! Пощади! Не надо! Я не хочу! Это больно! Больно! Прошу, ты можешь запереть меня дома, можешь связать и обездвижить, но не надо этого! Бро! Нет! Нетнетнетнетнет!!! - он ловко вывернулся от приближающегося клейма и замер, заливаясь собственными слезами, лишь мелко подрагивая от своего плача, зажмурившись, уткнувшись лбом в стол. Но ничего не произошло. И через два мгновения. И через три. Блу убрал клеймо обратно в ведёрко и стал развязывать старшего, уже ослабшего, уже неспособного толком сопротивляться, уже морально подавленного. - Чт-то?... - Я передумал, - улыбнулся Блуберри, отвязав расставленные ноги, но оставив связанными соединённые руки, и перевернул старшего скелета на спину. - О, великая королева Ториэль, бро, какое облегчение... - он благодарно выдохнул и поднял своё лицо, чтобы посмотреть на довольную мордашку младшего, искренне надеясь, что это всё была жуткая шутка. А Санс втянул его в поцелуй, нежный, расслабляющий, ослабляющий его бдительность, так же легко оглаживая чужую грудную клетку. Чтобы он не думал лишний раз о том, что ему ещё предстоит, чтобы он не был готов, чтобы он лишний раз не брыкался и не вырывался, пытаясь спастись. - Я помечу тебя здесь, - и оторвался, чуть ли не злобно мьехехекнув, и резко взял раскалённое клеймо в руки, приложив его к самому верху грудины прежде, чем Папс успел среагировать и увернуться. Он выгнулся, часто-часто задышав, и стал метаться всем своим телом, заходясь в приступе паники и пытаясь скрыться от просто невыносимой, жгучей боли, быстро расходящейся по всему телу табунами мурашек, размером со слона каждая, отдаваясь в череп просто раскалывающей его вибрацией и звоном в ушных отверстиях. Он сжал челюсти, пытаясь не кричать, и плакал, и задыхался, готовый умереть, здесь и сейчас, лишь бы это прекратилось. Его тело всё ещё боролось, кроме груди, которая, словно бы, прилипла к печати. И действительно, она с трудом оторвалась, принося ещё больше боли, а всего через пару мгновений, не дав старшему толком отдышаться и успокоиться, а свежему клейму - остыть, Блуберри навалился на грудную клетку Папса, приложившись костяной щекой к горячей отметине. - Больно, больно, больно... - бормотал Папайрус, уже не сопротивляясь, уже окончательно иссякнув, лишь слёзы текли с его глазниц ручьями, а грудь часто вздымалась, старательно дыша. И Санс, в пару ловких движений, принудил его создать себе орган, тут же седлая рыжий пенис, довольно постанывая куда-то в потолок, периодически опуская взгляд на всё ещё горящую, такую явную на белых косточках надпись, которая ласкала его взгляд и всё нутро получше плача и стонов братца и его горячего члена. "Собственность Санса".