Галерея миражей

Come on, yeah! Тема! Come on, yeah! Только когда плывёшь против течения, Понимаешь, чего стоит свободное мнение. Звенья собираются в длинные цепочки, Линия жизни становится точкой.

      Слушаю переговоры модифицированных людей и элегантного юноши, и во мне зреет какое-то удивительное чувство единения с этим не человеком. Некой особой духовной связи, даже не побоюсь этого слова «родства»!        — Чё за хрень? Это что сработало? Эй, ты реально купился на шантаж? Это же не так, да? Скажи что-нибудь, — не может поверить привалившему счастью и чужой наивности Кудряшка Сью, приобретшая уже более-менее человеческий цвет кожи.       — … — я бы тоже не знала, что ответить или сказать в данной ситуации.       — Шарк, свяжи его на всякий случай, — передаёт Кудряшке наручники с очень широкими браслетами лоснящаяся от самодовольства гусеничка.       — Окей. Эти наручники будет сломать не просто, — вещает довольная жизнью Кудряшка не человеку, с достоинством огромного полосатого белого тигра терпящему происходящее. — Они созданы, чтобы ограничивать силу таких как мы, уяснил?       Человек даже не осознаёт насколько нелепо и жалко смотрится, пытаясь показать свою власть над этим чудом природы, от которого, даже несмотря на юный возраст, ощущается величественная мудрость.       — Довольно пустых разговоров, отпустите детей.       — Чего-чего?       — Не заставляй меня повторять. Я сдался, так что больше в этих детях нет надобности.       — А… Вот ты о чем… — фактически разница в габаритах не в пользу юноши, но вот только я не могу отделаться от вставшей перед внутренним взором картинки, как мелкий карлик бьет по морде сурового полосатого гиганта закованного в строгий ошейник, ожидая смеха зрителей, стоя на арене дешевого цирка.       — Эй, пацан, с какого это перепуга я вообще должен выполнять твои хотелки?       — Оя-оя, какое жалкое зрелище. Кудряшка Сью настолько сурова, что избивает связанного, и то только с помощью шантажа, противника… Определённо этот день нужно обвести зелёным кружком в календарике и попытаться развидеть увиденное, — лениво произношу я, немного растягивая гласные, позволяя иллюзии детей у ног гусенички рассыпаться разноцветными пикселями, как и невидимости, окутывающей меня, и заботливо удерживающую гражданских реальную иллюзию лотосов.       Мой образ плывёт и меняется в свете фонарей, единственное что можно сказать обо мне: я незнакомка в ярко-синем платье — остальное слишком неверно и зыбко, чтобы дать какое-то определение.       — Б*ть, что за… — договорить он не успевает, я прикладываю указательный пальчик к своим губам «прося» сохранять тишину, и из его горла не вырывается больше ни звука.       Гусеничка дергается, пытаясь что-то предпринять, но трезубец с громким звоном касается асфальта и тонкие «хрустальные» цепочки пробивают тела модифицированных насквозь, заставляя сходить с ума от боли, — «небольшие» хрусталики соли вместо стали в телах… Как та, что испытывала подобное в реальности, а не в качестве иллюзии, могу утверждать, что это действительно болезненно и крайне неприятно. Второй удар трезубцем об асфальт и их мучение прекращаются, не оставляя после себя никаких последствий.

Строчки и дни, стежок за стежком, Шьют твоё дело с душой и огоньком. Здесь, за решёткой, начальник-полковник, Моя свобода — это радиоприёмник.

Я свободен словно птица в небесах, Я свободен, я забыл, что значит страх.

      — Кажется, оставленное мной наглядное предупреждение в больнице Союз не впечатлило, — печально вздыхаю я, заставляя с помощью пламени Тумана отпечататься каждое моё слово в их головах. — Сколько существует на свете тех людей, для которых за их проступки смерть будет слишком большой наградой… Так откуда это страсть мешать мирным жителям? Ломать и портить красоту размеренного течения реки бытия? Разве никто из огромного количества людей Союза не помнит простую истину о том, что бешеных животных, кидающихся на прохожих и любящих себя побаловать свежей человечинкой, пристреливают? Брысь с моих глаз, пока я не подумала о том, что одного гонца, для доставки моего сообщения более чем достаточно.       Гусеничка и Кудряшка сматываются с такой скоростью, что любо-дорого посмотреть.       — Кто ты?       — Меня называют Хром Докуро, — отвечаю я, начиная приводить в порядок людей. Лотосы, бережно удерживая стеблями и листьями спящих, по очереди подставляют тела под мягкое сияние солнечного атрибута. Ссадины, царапины и раны сходят с людей, словно стираемые ластиком. — И я точно не отношусь ни к таким как ты, ни к модифицированным Союзом людям, ни к кому бы то ни было волшебному народцу, живущему исключительно в воображении людей.       — Позволь, мне усомниться в искренности твоих слов. Трудно доверять тому, чья внешность настолько необычна. Я всё-таки желаю узнать, кто ты на самом деле, и взглянуть в глаза, — ммм, а это нормально, что мне хочется взять и начать его тискать? Прямо руки зудят, аж так хочется сдавить лапулю в крепких объятьях… Родной атрибут шалит?       — Куфу-фу-фу, какой милый и вежливый юноша, — эх, привычка — вторая натура, как долго у меня будет выползать на свет «Мукуро-стаил»? — Поразительно, как точно звание благородных описывает твою расу. Ты второй, с кем из вас мне выпала удача вести беседу, но то, что я вижу не перестаёт меня изумлять. Откровенная естественность вместо напускной идеальности…       Резко замолкаю и вскидываюсь, обрывая себя на половине фразы, чувствуя на себе ощущение знакомого взгляда. Сердце сначала уходит в пятки, а затем собирается мигрировать неизвестно куда, пытаясь вырваться на волю через глотку. Трезубец звякает об асфальт, и люди оказываются сложенными рядком на матрасах.       Идиотская. Громоздкая. Техника. Переноса.       — Благородные… своим существованием вы заставляете меня сомневаться в слишком многих вещах. По моему мнению, то, что я заставляю сомневаться благородных в ответ хоть в чем-то, можно назвать равноценным обменом.       — Удобная позиция для обманщика, обвинять в своих бедах кого-то кроме себя. И чем же ты в таком случае отличаешься от тех, кого назвала жалкими?       — Я хуже, и об этом обстоятельстве прекрасно осведомлена. В своих выводах ты далеко не оригинален. Счастливо оставаться, благородный синьор.       Перемещаюсь, всё внутри дрожит от не совсем верно выполненной техники. Слишком поторопилась, но… Выносить чужой пристальный взгляд было невозможно. Он словно калёное железо прижигал мои старые душевные раны. Сжавшись в клубочек на полу, кричу, закусив до крови костяшки пальцев.       Больно.

Быть другим — это значит быть всегда одному. Выбирай, что тебе — суму или тюрьму. Никому просто так не даётся свобода, Из неё нет выхода, и в неё нет входа.

***

      Чужое пространство сна встречает меня на удивление дружелюбно. Антропоморфные саблезубые розовые пони поедающие зефирные кусты, оранжевая трава и алое небо с лимонными облаками и зелёным солнцем говорили в пользу того, что Франциск настроен вполне благодушно. Чем ближе к реальности сон лягушонка, тем выше вероятность того, что он решит поиграть во Фредди Крюгера.       — Учитель? Вы всё-таки решили попрощаться с Дечимо? — спрашивает мальчик, без прилипшей в реальности маски ленивой язвительности. Тут он живой и яркий, а не равнодушный и сонный.       — Осуждаешь?       — Удивлён тому, что Вы так долго тянули с этим. Я проиграл Мармону огромную сумму денег! Учитель, ну, не могли бы Вы, хотя бы подрывника случайно потерять при спасательной операции, а? Он же Вам столько крови попортил! — возмущается Франциск. — А этот боксёр? А сидящий на какой-то убойной травке мечник? А Ананасовая Фея? Вы вообще в курсе, что в мафии неверных возлюбленных принято травить, а не вытаскивать из Виндиче? Он же Вас кинул! Затянул в мафию, скинул свои обязанности, подставил, а потом вообще под босса подложил!       Я обнимаю разошедшегося мальчишку, глажу по непослушным зелёным вихрам, которые в реальности он так старательно делает прямыми. Делюсь теплом, чувствуя, как ученик крепко вцепляется в меня своими руками.       — Солнце — самый жестокий к своим носителям атрибут, — делится своим наблюдением Франциск.       — Почему ты так решил?       — Носители других атрибутов могут позволить себе быть эгоистичными, но вот носители Солнца… Вы не можете быть сами по себе. Потребность согревать и светить, вот что делает вас носителями атрибута. Чуть больше равнодушия, чуть больше злости, чуть больше рациональности, чуть больше любви к себе, чуть больше желания защититься, чуть меньше сочувствия и атрибут уже другой — Небо, Ураган, Гроза, Облако, Туман, Дождь, но уже не Солнце.       — Отстранённое Небо, злой Ураган, рассудительная Гроза, эгоистичное Облако, скрытный Туман и жестокий Дождь…, а Солнце? Какое по-твоему Солнце?       — Любящее.       — Я слабое Солнце.       — Просто раньше Вам было не для кого светить, — не собирается отступать Франциск. — Вы ведь нашли своё Небо?       — Не знаю…       — Ваше пламя не изменилось, учитель. Такой добрый и чистый свет… Даже если те, ради кого Вы решили покинуть Вонголу, самые слабые, глупые и насквозь гражданские люди, мне их уже есть за что уважать.       Я обнимаю ученика и молчу. Молчу о том, что я ухожу из Вонголы не к кому-то и ради кого-то, а в пустоту неизвестности. Я не собираюсь бежать на всех порах к благородным и предлагать себя, словно залежавшийся на складе далеко не первой свежести товар. Молчу о том, как не хочу никуда уходить, потому что хоть Вонгола не стала мне семьёй, но…

Сода для того, чтобы чай был черней, Понятно? Тогда и себе налей. Я участвую в каком-то сидячем марафоне, Хорошо, есть приёмник в магнитофоне.

Я свободен словно птица в небесах, Я свободен, я забыл, что значит страх.

      Может хватит молчать?       — Вонгола не стала мне семьёй, Фран. По сути, кроме тебя у меня в мафии никого нет.       — Босс был бы рад видеть Вас в качестве своего шестого хранителя.       — Но я же Солнце… — теряюсь я от столь неожиданного откровения.       — Босса никогда такие мелочи не останавливали. Вот правой рукой у него по традиции должен был стать Ураган, и что? На месте Урагана вройкает наш дорогой Рапунцель. Туманы в семьях, еще со времен Джотто, под колпаком предпочитают держать, а у нас Вайпер как бухгалтерией занимался, так и продолжает до сих пор. Так как?       — Если понадобится помощь, ты и твоё Небо можете рассчитывать на меня. Но… я больше не хочу никого впускать в свою жизнь.       — Как насчет роли Внешнего советника? Посла Варии? У нас у всех с дипломатией ниже среднего, — от попытки представить в одном помещении Варию и благородных у меня из груди вырывается нервный смешок. Очень хочется согласиться и свалить всё на плечи Неба Варии, но…       — Спасибо, но с Вонголой я справлюсь сама. Распри между Семьями сейчас крайне опасны.

***

      Времени прошло всего ничего, а покинутый мной когда-то необитаемый остров уже напоминает маленькую крепость, готовую отразить почти любое нападение. Почти, потому что во время разборок пришедших в себя после апокалипсиса мафиози большая часть моего подробного доклада с кучей информации выуженной мной у Ран-Рана… Большая часть моего доклада… Часть доклада…       …       Большая часть доклада была… Как там Фран цитировал Небо? «Про*бана», да. Утеряна или сожжена, как-то не звучит и не стыкуется с ситуацией! Мармон рыдал над пеплом! Очень уж его зацепил обгорелый кусочек со словами «…ким образом довольно просто добиться снятия проклятья Аркоб…». Благо, он ни с кем делиться этой информацией не стал, а то, думаю, Реборн всех бы порешил нафиг, по сведеньям, добытым из достоверных источников, его больше остальных задевало положение младенца и невозможности делать что-то большее, чем справлять нужду малую одним очень важным органом. Также этот достоверный источник обещал наладить контакт с Верде, Фонгом и Черепом для плодотворного сотрудничества и рейдерских захватов нечестно нажитого Союзом имущества.       Фран тактично закрылся в подсознании и доверил мне своё тело в качестве медиума. Для тех, кто не входит в узкий круг лиц, имя «Фран» и слово «тактичность» вместе звучат сюрреалистически. А те, кто входит, знают что звучать они вместе могут, но не долго. Поведение разное, но результат… «А что такое, учитель? Я же правду только говорю!»

Чай, папиросы, ответы на вопросы, Допросы, опять допросы. Мой приёмник — односторонняя связь, Тире и точки, арабская вязь.

      Я проскальзываю в кабинет бос… дона Вонголы. Привычная картина, он уснул над бумагами. Круги под глазами, бледность… не хочется тревожить его покой. На его долю и так слишком многое свалилось, вот только затягивать дальше с озвучиванием своего решения нельзя.       — Тсунаёши Савада Дечимо ди Вонгола, — твёрдым голосом окликаю я. Бо… Савада-сан резко выпрямляется в кресле, несколько секунд сонно хлопает глазами, а потом ледяная карамель взгляда пронзает меня насквозь.       — Ты наконец-то перестала игнорировать приказы и решилась вернуться к Семье.       — Нет, — мой однозначный ответ, произнесённый без капли стеснения и страха, заставляет мужчину нахмуриться.       — Что значит «нет», Хром?       — Семья Вонгола перестала нуждаться в медиуме для своего Хранителя Тумана. Я до конца выполнила свои функции и имею полное право стать свободным иллюзионистом. Мой первый контракт в этом качестве вступит в силу, как только я покину сознание Хранителя Тумана Варии, согласившегося стать посредником моей воли, — ого! Не была бы в другой части света, от взгляда Неба Вонголы открыла бы кирпичный завод.       — Ты осознаёшь, что твой уход из Семьи в данное время можно расценивать как предательство? — «Тсунаёши не зверь», да? Угу, вижу-вижу.

Я не могу сказать, но зато я слышу, Я видел, как крыса становится мышью. То, что не стереть, как сильно ни три, Свобода — это то, что у меня внутри.

Я свободен словно птица в небесах, Я свободен, я забыл, что значит страх.

      — Дон Вонгола, то, что Вы говорите, невозможно, — даже не моргнув лишний раз глазом, отвечаю я. — За всё время моей работы на Вашу семью в качестве медиума мне ни разу не было предоставлено оружия, снаряжение или препаратов, рассчитанных хотя бы на мой атрибут, не говоря уж о персональных разработках. Всё, чем я обладаю на данный момент, является моими трофеями и подобная ситуация длится на протяжении всего моего времени работы на Вонголу.       — Что за чушь? — цедит сквозь плотно сжатые зубы «не зверь».       — Я не являюсь носителем Тумана.       — Хром… — та ласковая интонация, с которой он произносит моё имя, будто обращается к душевнобольной, словно ломает что-то внутри моего разума.       Я не могу понять, что именно говорит чужое равнодушное Небо. Звуки слышу, но они не складываются в слова. Моё пламя гаснет, оставляя лишь несколько крохотных искр, позволяющих оставаться мне в чужом теле. Иллюзия моей внешности слетает с тела ученика.       — … — меня о чем-то спрашивают, но я не понимаю. Абсолютно не понимаю. Надо собраться, взять себя в руки. Надо бороться! Жизненно необходимо! Надо! Очень!       Надо вернуть власть над пламенем, разжечь из искр хотя бы слабый огонёк свечи! Надо! Но… нет никаких моральных сил.       Но если сдамся, что станет с тем, ради чего я боролась? Разве станет лучше, если я не смогу встать с колен? Разве искалеченные люди, оставшиеся в Сеуле, не заслуживают своего второго шанса на простую мирную жизнь? Разве не достаточно выпало страданий на их долю? Кто защитит этого, бросающегося на помощь, несмотря ни на какие обстоятельства, дуболома Джейка? А Мэри? Её же родным с силой приходиться оттягивать от мольберта, чтобы хоть что-то заставить съесть. Её первая картина должна быть вставлена в эту субботу на одной из крупнейших выставок этого года в Сеуле.       Уверенность в правильности сделанного выбора, желание защитить то, что дорого, даже ценой своей жизни, принципы, плохо согласующиеся с нравами царящими в мафии — заставляют решимость разгорается в душе пылающим огненным шаром.       Я не могу отступить — судьба тех, за кого самовольно взяла ответственность, никого не волнует. Не могу позволить себе дать слабину — никто не поддержит меня, никто не поставит плеча. Желтое пламя с белыми искрами-звёздочками — родной атрибут Солнца — переполняет меня мягким теплом, в любой миг готовым обернуться испепеляющим жаром для любого, кто встанет у меня на пути.       — А иди-ка ты на х*й, Савада!

Свобода — это то, что у меня внутри. Свобода — это то, что у меня внутри. Свобода — это то, что у меня внутри. Свобода — это то, что у меня внутри. Свобода — это то, что у меня внутри. Свобода — это то, что у меня внутри. Свобода — это то, что у меня внутри. Свобода — это то, что у меня внутри.

* ______________________ *Ленинград — Свобода