О странностях свободы

Пробуждение было легким и каким-то неуловимо звенящим. Все тело томно постанывало, напоминая о вчерашнем вечере, неожиданно перетекшем в сумасшедшую, полную огня и сладости ночь. Рокэ… Имя вспыхнуло в мозгу, на миг расцвечивая вечную тьму Ричарда в миллион почти забытых красок. Он замер, прислушиваясь, и нахлынувшая радость медленно отступила, сменяясь разочарованием. По стылой тишине Дик понял, что Рокэ рядом с ним не было. Ни в кровати, ни в комнате… Ушел… Дикон перевернулся на спину, зацепив рукой остывшие простыни, на которых лежал Алва и подавил готовый сорваться с губ стон. — Ну, а чего ты хотел? — пальцы сильно прижались к незрячим глазам, желая не упустить собравшиеся под веками слезы. — Не будь идиотом, Окделл, — собственный голос был слаб и отвратительно дрожал, словно подчеркивая собственное ничтожество, — он ведь все ясно тебе дал понять еще вчера. Так к чему желать невозможного? Подняться было куда сложнее, чем пробудиться. Дик, продолжая себя убеждать в том, что не имел права на что-то рассчитывать, поплелся в ванную, спотыкаясь о вот уже месяц стоящие на своих местах стулья. Разрубленный змей! Нужно было умыться, принять душ и смыть с себя наивность и восхитительные воспоминания о вчерашнем… Вода ударила упругой, горячей струей, обжигая чуть поджившие пальцы и отрезвляя. Она стекала по лицу, смешиваясь с такими же горячими слезами, которые лились из глаз без спроса. Но кто бы мог подумать, что это будет вот так? Накануне думать об этом было некогда. Теперь же… Немного успокоившись и пообещав себе все обдумать, Ричард выбрался из душа, накинув на мокрое тело тяжелый махровый халат и… — Доброе утро, юноша… Голос Рокэ застал впавшего в уныние Ричарда врасплох настолько, что тот уронил полотенце, которым пытался высушить волосы. Это было… Сердце Дика подпрыгнуло и забилось где-то на уровне горла, лишая юношу возможности произнести хоть что-то. Рокэ! Поверить в то, что сосед вернулся, было невероятно сложно. Радость, взметнувшаяся вдруг до небес, замерла. А зачем вернулся? — Доброе… — выдавил, наконец, из себя Дикон, как никогда жалея о том, что слеп. Если бы он мог видеть Рокэ, то понять, что заставило музыканта вернуться, было бы куда проще, а так… Оставалось только одно — спросить напрямую и надеяться, что это не будет выглядеть очень жалко. Дик немного помялся, вздохнул и произнес: — Я думал ты… — на деле все оказалось не так просто, и слова, гордо и спокойно прозвучавшие в его голове, снова застряли в горле. — Думал, что я ушел? — непрошенно помог Рокэ, заставляя щеки Дикона запылать. Оставалось только кивнуть. — Так я и уходил, — фыркнул Алва совсем близко, — в твоем холодильнике я не нашел ничего, чем можно было бы утолить мой зверский голод, а потому мне пришлось сходить до ближайшего маркета. По дороге обнаружил кафе… Надеюсь, ты не имеешь ничего против свежей выпечки? Прямо у его носа что-то бумажно зашуршало, и в нос ударил восхитительный запах ванили. Снова захотелось заплакать. — Нет, я не имею ничего против, эр Рокэ, — сказал он, совершенно растерявшись. — Прекрасно, — шепнул Алва, беззлобно поддразнивая, а потом, когда Дик невольно потянулся на голос, произнес куда громче, заставляя Ричарда подпрыгнуть от неожиданности: — Тогда живо одевайся и за стол! Сегодня шадди варить не будем, его я тоже купил. Такого завтрака у Ричарда не было очень давно, возможно, с самого детства. В доме Окделлов на завтрак положено было употреблять исключительно сваренную на воде овсянку. Так велела матушка, считавшая, что это подобает истинным аристократам, членам высшего общества Талига. Но бывали дни, когда они с отцом поутру сбегали из дома, и тогда Эгмонт приводил Ричарда в небольшое кафе. Отец знал, что тем самым нарушает одно из сотни неписанных правил жены, но… Тогда Дику казалось, что его отец самый отважный из всех живущих, и, жуя сладкую еще теплую булочку, запивая ее густым горячим шоколадом, он воображал Эгмонта одним из абвениев, например, Литом. Святотатство ужасное, но от того слаще были такие вот моменты. И вот теперь, на другом конце стола сидел кто-то другой, не отец, конечно, но человек, быть рядом с которым доставляло Ричарду удовольствие. Принесенный Рокэ шадди был не в пример лучше того варева, которое удавалось состряпать самому Дику. И слава Создателю, что в его бумажном стакане был именно шадди, а не шоколад, это было бы слишком. А так все оставалось в рамках звенящего и кружащего голову счастья. Мягкая, обсыпанная сахарной пудрой булочка таяла во рту, к ней прилагался абрикосовый джем и нарезанный тонкими ломтиками сыр… Стараясь не думать о плохом, Ричард расслабленно улыбнулся: — У вас отменный вкус, эр Рокэ. — Само собой, юноша, — хмыкнул бархатный баритон Рокэ, а потом со значением добавил. — все, что меня окружает — отменное. Дик зарделся и спрятал блаженную улыбку за картонный край стакана, делая вид, что совершенно не понял намека. — Мне бы хотелось услышать вашу музыку, — сказал он, выждав некоторое время и поборов смущение. — Услышишь, непременно, — уверил его Рокэ, — как только мы утолим голод. Думаю, не стоит с этим торопиться. Всему свое время, Дикон. Как твои пальцы? Ричард осторожно вытянул перед собой руку и сейчас же с удовольствием ощутил, как ее коснулся Рокэ. — Они почти не болят, — сказал он, вдруг вспоминая то разочарование, которое испытал в момент, когда понял, что Рокэ рядом нет. Вспомнил, и сердце сжала тяжелая, похожая на духоту тоска. Очень захотелось поделиться своими страхами с нежно поглаживающим его, Дика, пальцы Алвой. Спросить, как долго тот намерен баловать несчастного калеку своим вниманием? Рокэ прижал пальцы Ричарда к своим губам, целуя их. Нежно, настолько, что Дик не осмелился спросить, растаял, отгоняя от себя тревожные темные мысли и улыбнулся. Сколько бы не длилась эта роскошь, не стоило портить драгоценные моменты грустными разговорами, нужно было наслаждаться происходящим, как подарком судьбы, а роптать и стенать он свободен будет позже, когда Рокэ уйдет.