О странностях свободы

Ричард, злясь до слез, просто оттого, что он даже уйти далеко от дома не может, отсчитал 1786 шагов по тротуару, перешел через дорогу, свернул на право и отсчитал еще 2500 шагов, сворачивая налево. Здесь был небольшой сквер, в который его водил гулять Алва. По словам Рокэ — ничего особенного: три четыре аллеи засаженные кленами и осинами. Но Дикону тут было хорошо. Может быть хорошо было потому, что его руку крепко держали уверенные пальцы Рокэ, ставшие за это время почти родными? Такие прогулки согревали его сердце и разгоняли сковавшую Ричарда темноту. Дик доковылял до ближайшей лавочки, запнувшись о брошенный кем-то посреди дороги мяч, и со стоном упал на лавочку. Хотелось плакать. По-детски, горько… И дело было даже не в том, что явилась матушка разрушив сложившееся и такое желанное Диконом счастье, а в том, что это явление очень остро напомнило Ричарду о реальности. Да, так не могло продолжаться до бесконечности. Когда-нибудь обязательно должен наступить тот день, когда Рокэ вспомнит о своей настоящей жизни и пожав руку своему мимолетном любовнику, просто уйдет туда, откуда пришел. Так опасно было гнать от себя понимание неизбежного. И теперь так больно, падать на землю с высоты своего неверного счастья. Он сидел тут долго. Жалея себя, злясь на матушку, но не имея сил обвинить в своих бедах Рокэ. Тот никогда ему ничего не обещал. С самого первого дня, Алва был честен. Но разве от этого становилось легче? Ни капли… Обещал Рокэ что или нет, он по-прежнему был нужен. Прошло несколько часов, когда Ричард почувствовал, что совершенно окоченел На Олларию опустился вечер. Дик провел пальцами по дереву скамейки, ощущая, что она стала влажной. Почти ушедший день оставил после себя холодную росу. Нужно возвращаться. За то время, что он просидел в сквере, Ричард решил для себя, что найдет силы для того, чтобы отпустить Рокэ. Поклявшись, что это не сломает его, не ранит так сильно, как уход Валентина. Здесь все правильно, никаких неожиданностей. Домой он шел нехотя, прекрасно понимая, что матушка должно быть еще там. Не в привычках эреа Мирабеллы оставлять начатое на половине. Но домой он не вернется. Только не сейчас. Пусть хоть режет. Ступеньки, шершавые, от многократно наслоившиеся на них краске, поручни перил, металлическая ручка двери. Привычно не заперто… Дик обернулся на соседскую дверь, ту что берегла квартиру в которой почти не жил Рокэ и услышал приглушенный деревом голос Алвы. Ричард дернув головой, закусил губу и решительно вошел к себе. В квартире царила холодная тишина. Ему сначала показалось, что и нет никого, но запах матушкиных духов, которые Дик чувствовал за двадцать метров, держался довольно стойко. Значит она еще тут… — Вы все еще здесь? — он повесил пропитанную росой влажную куртки на вешалку и осторожно вернул на место трость. — Как я могла уйти? — голос Мирабеллы был тих. — Где Рокэ? — вопрос был задан лишь для того, чтобы заполнить паузу и не показать себя еще более жалким, чем он ощущал. То, что Рокэ у себя, Дик прикрасно знал. Зачем спросил? Только для того, чтобы поднять волнующую его тему и в который раз услышать все то, что мать думает о его любовнике. — Ушел… — как-то излишне спокойно отозвалась матушка. — Вероятно он понял, что является неподходящей для тебя компанией. — Что вы ему сказали? — Дикон дошагал до своей постели и не раздеваясь, как был, упал на нее. — Ничего… — Дикон услышал, как зашуршало ее платье, Мирабелла поднялась из кресла и спустя несколько секунд опустилась рядом с сыном, — Он не настолько жесток, как я могла бы подумать, сам все понял. Сказал, что перед тем, как вернуться в свою привычную жизнь, зайдет попрощаться. Ричард закусил губу, изо всех сил стараясь не заплакать. — Не нужно… — Вот и я так думаю, — сухие и прохладные пальцы матушки, коснулись его лба, убирая с него сырую челку. Дик не отпрянул. Он сжавшись внутри себя в комок, как мантру твердил: «все хорошо, так должно было случиться». — Скажи, я действительно так сильно портила тебе жизнь? — вдруг спросила она, продолжая поглаживать его волосы, неожиданно и совершенно незнакомым голосом, лишенным привычной твердости. — Неужели я своей заботой лишала тебя чего-то? Дик замер. Слышать подобное ему из суровых уст матери еще не приходилось. Она вообще редко спрашивала, все предпочитая решить сама. А теперь… Это было чем-то новым. — Вы в самом деле хотите знать? — спросил он, вынырнув и омута своего горя. — Конечно, — все так же тихо произнесла Мирабелла, — мне казалось, я делаю все правильно. Ты нуждался в моей заботе. — Я нуждался в свободе… — выдохнул Ричард, — хотя бы в свободе быть самим собой, в свободе падать и ошибаться, в свободе самому решать появляющиеся на моем пути проблемы… — Я была уверена, что тебе нужна помощь… — Помощь — да! — Дик перешел почти на крик, — но не тотальная, лишающая меня ощущения того, что я способен хоть на что-то сам, забота! Это… Это просто невыносимо! Она молчала. Ричард продолжал злиться. Внутри его все клокотало. — Я считала себя виноватой в том, что с тобой произошло… Он вздрогнул. Может послышалось? — Что? — То, что случилось с твоим отцом… — голос Марабеллы звучал очень тихо, так что Дик едва различал сказанные слова, и все же он ловил каждое. Он не помнил, чтобы прежде она когда-либо поднимала эту тему и имела желание обсуждать случившееся. Поэтому, сейчас все что говорилось, сделалось даже важнее переживаний из-за Рокэ. Мирабелла продолжала: — Он тогда умолял о прощении, хотел остаться, но моя гордость не позволила простить. Я отказала ему в шансе. Прогнала… Если бы я знала, каким образом это отразится на тебе… Мальчик мой… Потом стало поздно. Когда я поняла, что твой недуг связан с его уходом, я хотела все исправить, но Эгмонта не стало. Несчастный случай с летальным исходом… — Он… — Дикон задрожал всем телом… — умер? — Увы. — Ричарду, оглушенному и растерянному показалось, что Мирабелла всхлипнула. Он поднял руку и коснулся ее щеки. Та оказалась влажной. Он даже не подозревал о том, что эта женщина способна плакать. Картина прожитой жизни в одночасье перевернулась с ног на голову… То, что отца больше не было в живых ранило, но в то же время застарелая, ноющая боль схлынула подобно морской волне. Эгмонт не появился в жизни Ричарда не оттого, что позабыл о своем сыне, ему не было плевать, он… просто умер… — Я хотела бы все поправить, — Мирабелла поймала его пальцы и поднесла их к своим губам, — я бы даже смогла простить его измену, смириться с ней, ради тебя, но… Ричард, ты действительно единственное, ради чего я живу. — Я… — пробормотал он, чувствуя себя в полном расстройстве. — Я не стану настаивать на твоем возвращении, — сказала она неожиданно, — если ты считаешь, что способен жить сам, так тому и быть, Дикон, только позволь мне навещать тебя, просто приходить и помогать тебе с готовкой, уборкой, просто побыть рядом, пожалуйста… Ричард сел, развернувшись лицом в ее сторону. — Мааам… — произнес он тихо, все еще пребывая в подобии шока, так, он не звал ее с тех самых пор, как из дома ушел отец, только на «вы», подчеркнуто сухо и теперь сам удивился тому, как странно звучит это слово, сорвавшееся с его губ. Она обняла его за плечи и вздрогнув всем телом зарыдала в голос.