О странностях свободы

Матушка ушла через час. Ушла просто, без наставлений и привычных нравоучений, оставляя в душе Ричарда смесь горчащего облегчения и чувство долгожданной свободы, которая… Которая неожиданно оказалась зияющей пустотой. Он, кусая губы едва сдержался, чтобы не сорваться и не уйти с Мирабеллой, чтобы не вернуться домой, прячась от боли, которой саднило сердце. Рокэ ушел… Все правильно. Так, как и должно было случиться. Дик ведь знал. А потому переживал случившееся забравшись с ногами в кресло, сжавшись в комок и уткнувшись лицом в колени. Минуты, час, может больше… — Можно? — тихий голос, раздавшийся у двери, заставил Ричарда вздрогнуть. И виной тому был не сам голос, а его интонация, в которой отчетливо слышались нотки вины. Такого Алва себе прежде не позволял, и это выгодно отличало Рокэ от всякого другого. Теперь же… Уловив в ставшим почти родном голосе ее, вину эту проклятую, Дикону сделалось еще гаже, до того, что он почти произнес: «Нет!». Но в последний момент сдержался и против воли кивнул, зная, что Рокэ сейчас не спускает с него глаз. «Зачем ты пришел?» — мысленно спросил его Дик, не оборачиваясь в сторону двери. — Зашел проститься, — все так же невыносимо виновато ответил Рокэ на мысленный вопрос Ричарда. — Общался с нашим агентом, тот умоляет меня выйти из тени… Дик не двинулся, только до боли закусил внутреннюю поверхность щеки. — Мне действительно нужно… — Я все понимаю, — собственный голос звучал непривычно сухо и безжизненно. Лицо закаменело и каждое слово давалось Ричарду с трудом. До сих пор неотогревшихся пальцев коснулись горячие руки Алвы. Дик, прокусывая щеку до крови, осторожно убрал свою руку: — Иди, не мучай… — Ричард… — Уходи! — Дик почувствовал, что не в силах больше сдерживать скопившиеся внутри него отчаяние и боль. Еще минута и все это рванет наружу, выливаясь в позорную истерику. Но хуже того — он уже готов был умолять, унижаясь и окончательно роняя собственную самооценку. Зачем? Ведь и так понятно, что Рокэ уйдет, даже если Ричард будет ползать перед ним на коленях. — Я буду заходить к тебе… Да он что, издевается?! Внутри, яркой петардой, взорвалась злость, в мгновение ока сметая и заглушая все прочие чувства. — Не нужно! — теперь голос не дрожал, он теперь звенел, как сталь, которой ударили по куску гранита, а слова свободно слетали с губ им больше ничего не мешало. В душе плясала злость. Неужели Рокэ не понимает, что своими словами делает еще хуже? Пообещав подобное, он привязывает жалкого слепца к себе одарив надеждой, которая не позволит затянуться ране. Это жестоко, Рокэ!  — Просто уходи! — Мне правда очень жаль… О, эта проклятая жалость! Дикон вскочил, почти опрокинув присевшего рядом с ним на корточках Рокэ и крикнул: — Я, ни в коем разе не нуждаюсь в твоей жалости! Убирайся! Рокэ, стоявший очень близко, рвано выдохнул, а потом не произнося больше ни слова, пошел прочь, осторожно притворив за собой дверь. Дик упал на кровать, и прикусил руку, чтобы не завыть в голос. Почти не чувствуя боли в прокушенной до крови руке. Сколько он так лежал, чувствуя, как горячие слезы ручьями текут по щекам, он не знал, да и не хотел знать. Но, когда слезы иссякли и высохли, когда его перестало колотить, когда он убрал от лица теперь горящую болью руку, Ричард, вслушиваясь в подкравшуюся к нему черную тишину, горестно произнес: — Ну вот и все… Я вернулся к тому с чего начал. Тихая темнота, сжавшая его в тиски, злорадно усмехнулась, а после зашептала, о том, что стоит задуматься нужна ли ему, глупому мальчику, такая никчемная свободная жизнь.