Гипоксия

      В темное время суток ехать по городу с тремя чужими детьми в машине было гораздо спокойнее. И без того вялый, он быстро засыпал. К Оливеру вряд ли могли бы прикопаться. Правительство само было не очень заинтересовано в том, что происходит в городе, особенно на окраинах. Патрульные в основном были предоставлены сами себе, распоряжались своей властью как душа ляжет и все равно были теми ещё тунеядцами. Потому с наступлением темноты они спешили скрыться в домах, где дышалось гораздо легче. А основное население Стеклянной башни интересовалось лишь праздной, лёгкой жизнью и всем набором смертных грехов. Все они — потомки людей, поднявшихся по карьерной лестнице, шагая по чужим головам, и вот их дети сидят на недосягаемых этажах небоскреба, не двигая прогресс ни вперёд, ни назад, а лишь приумножая свое бесполезное ныне богатство, жадность и тщеславие.       Оливер работал в единственном «живом» и «перспективном» отделе науки в этом городе — в отделе евгеники. Люди, работавшие там, были, пожалуй, наиболее влиятельными в государстве. «Верхушка», такая же вялая и безучастная, как и низы, задыхающаяся в ядовитом газе, оставленном вместо атмосферы, передала этому отделу почти всю полноту своей власти, стремясь ещё больше освободить себя от тягот этой жизни. Им было поручено создать идеальную прислугу для элиты. Людей покорных и безразличных, тех, кому не надо будет ни дышать, ни есть, и что смогут заменить собой тех слабых, презренных существ у них за окнами.       Отдел евгеники с радостью принял все возложенные на них полномочия. Расчётливые и безжалостные люди, готовые платить своей человечностью за кислород и хоть малую толику тех благ, доступных элите, нашлись быстро. Оливер был не из таких, но был вынужден идти по стопам своей семьи. Его дед, Джон Пейдж, стоял у истоков института евгеники, а его отец Гарольд был выдающимся учёным, и его главное достижение в этой науке сомнительной ценности вовсю развивал Оливер. Но его цели решительно отличались от намерений остального отдела, поэтому он всегда был начеку. Оливер опасался новых массовых чисток. Перспектива задыхаться в газовой камере, так и не достигнув своих целей, была ещё хуже, чем травиться бескислородным воздухом в трущобах всю оставшуюся жизнь. А риск был велик, потому что у верных государству и институту людей дома не живут многочисленные результаты незаконно проведенных экспериментов.       Дом Оливера и правда был похож на бестиарий, благо, все жилище было в его распоряжении. Большинство существ находилось в анабиозе на неопределенный срок. Если бы кто-то обнаружил эту лабораторию, Оливера бы расстреляли на месте. На пока все шло спокойно.       Мужчина думал, как бы ему не напугать детей происходящим в доме. Им в любом случае придется столкнуться с существами, живущими там, а в особо экстремальной ситуации — стать ими. Это пугало даже самого учёного.       Автомобиль остановился у трехэтажного коттеджа. Он тоже походил на картонную коробку, однако выглядел гораздо прочнее. Окна были закрыты ставнями. Дом казался суровым и неприступным. Оливер вышел из машины, оглянулся и только тогда выпустил детей.       — Только тише, — сказал он, — нам сюда.       Они прошли в маленькое помещение прямо за входной дверью. Там не было ничего, кроме двух банкеток, стоящих друг напротив друга, и незамысловатой люстры на потолке. Но там был воздух! Это, конечно, ещё не та благородная чистая смесь газов, которой имеют честь дышать сливки местного общества, но с непривычки детям он показался поистине райским. Он словно бы даже пах чем-то сладким, благоуханным — цветами, парфюмом или свежей выпечкой, хотя в доме Оливера отродясь ничего подобного не водилось.       Оливер предложил детям сесть.       — Прежде чем вы войдёте, — он сел на банкетку напротив, — мне нужно вам кое-что объяснить. То, что вы увидите за дверью — строжайшая тайна. И если вы не хотите жить на улице, — Оливер откашлялся, — вам не стоит слишком много болтать об этом.       Внутренне Оливеру было жаль детей. Однако пренебречь своей и их безопасностью он не мог. К тому же, общаться с детьми он не привык и не очень понимал, как это делается, чтобы они все поняли и усвоили. Все-таки, специфика общения с экспериментами — это не то, что следовало бы применить в этой ситуации. Все, что лежало на его плечах — лаборатория, работа, планы, семья Хармон — было большой ответственностью. А ответственность для Оливера знала очень многое.       — Как вы знаете, я — учёный, — продолжил он, — мои эксперименты важны, и, возможно, вскоре они изменят мир. В лучшую сторону, надеюсь… Ладно, сейчас не об этом. Мои эксперименты — живые. Жи-вы-е, — повторил он по слогам. — Они ходят по комнатам совершенно свободно, как будете ходить вы. Можно сказать, они — мои дети. Все они — ваши ровесники, но понимаете ли… Они… Очень странные. И я убедительно прошу вас не пугаться их. Что бы вы там ни увидели. Они не обидят вас. Я учу их… вселенской любви. И вас научу, если будете вести себя тихо.       Оливер взглянул на детей. Они вяло кивнули. От внезапного переизбытка кислорода звенела и кружилась голова. Оливер боялся, как бы дети не лишились сознания. Впрочем, может, такое состояние будет ему только на руку.       — Думаю, теперь можно войти, — Оливер открыл дверь.       Глазам детей открылся короткий белый коридор. В комнаты вели три стеклянные непрозрачные двери, а заканчивался он лестницей, которая продолжалась как вверх, на второй и третий этажи, так и в подвал. В целом, и остальное жилище учёного было так же скромно. Не было смысла тратить деньги, необходимые на оборудование и кислород, на что-то ещё.       — Я покажу вам дом, — сказал Оливер, — и вы сможете свободно здесь ходить, куда и когда захотите. Только не спускайтесь в подвал, это категорически запрещено. А ещё я часто буду не дома. Но за вами присмотрят, есть здесь, кому поручить эту роль.       Дети всё ещё выглядели слабо. Им ещё предстоит привыкнуть к такому чистому и богатому кислородом воздуху.       — Если вам плохо, говорите об этом сразу, не хватало нам ещё неприятностей. Что ж с вами делать-то… Пойдёмте в гостиную, я отключу кислородный кондиционер и открою для вас окно.       Ценного газа было жаль, но даже такая живительная вещь может навредить с непривычки. Комната, в которую привел детей Оливер, была совсем небольшая. Те же белые стены, потрёпанный серый диван под окном и несколько стеллажей с книгами. Он бы предложил детям почитать, но для них у него ничего не водилось. «Надо будет купить, когда поеду в город», — подумалось мужчине. Альберта и Остин взобрались на диван, младшая Дженис расположилась на коленях сестры. Клонило в сон, но больная голова мешала задремать окончательно. Оливер открыл окно, и с улицы снова потянуло затхлым городским воздухом. Никто и не ожидал, что когда-нибудь и этот ядовитый газ кому-нибудь будет столь необходим.       Понемногу становилось лучше. За дверью послышались шаги. Дети не обратили на них внимания, а Оливер встрепенулся. «Вот и настало время для знакомства», — пришла в голову тревожная мысль. Чем это обернется?       Напряженную тишину прервал звук открывающейся двери. В комнату вошла, предположительно, девушка весьма необычной внешности. В целом она была похожа на обычного человека, однако, ее кожа имела слегка зеленоватый оттенок, и густые волосы с пышной длинной чёлкой так же имели зелёный, ярко-зеленый цвет и как будто бы были толще обычного человеческого волоса. Слегка пышная фигура, большие глаза — тоже зеленоватого оттенка — и приятное, распологающее выражение лица. На вид ей было лет шестнадцать. Она улыбалась, но, стоило ей заметить посторонних, улыбка сошла с лица. Девушка хотела выйти из комнаты, чтобы не попасться на глаза неожиданным посетителям, но Оливер посмотрел на нее, приглашая войти.       Ей было очень неловко предстать перед внезапными гостями. Дети сквозь обуревавшую их дрёму открыли глаза. Для неподготовленного человека зрелище было шокирующим, хоть и не пугающим. Но эффект от переизбытка кислорода ещё не прошел окончательно, и поэтому как-то активно реагировать дети не стали. Однако Дженис для надёжности прижалась ближе к сестре.       — Это эксперимент SF032, — услышав это, девушка посмотрела на учёного укоряющим взглядом.       — Хоуп, — поправила она и вышла обратно в коридор.       — Да, Хоуп, — растерянно повторил Оливер. — Она последит за вами, пока я буду на работе. Подружитесь с ней.       Хоуп больше не появлялась на глазах детей тем вечером. Оливер выделил для них комнату на третьем этаже. Он был почти свободен, там располагалась кладовая и две пустые комнаты — в одной из них он разложил им спальные мешки на первое время. С дополнительными кроватями у него было туго. Однако даже так в новом жилище было теплее, суше и свежее, чем в доме на Пятой улице. Здесь тоже пришлось открыть окно, чтобы выпустить"лишний» кислород.       — Берта, — громким шепотом позвал сестру Остин перед тем, как заснуть, — почему Хоуп такая зелёная?       — Не знаю, спроси у мистера Пейджа. Если он ответит. У него тут сплошные тайны.       Младшие уснули быстро, только Альберта ещё долго не засыпала. В её голове вертелся глупый, но любопытный вопрос брата и то, как быстро все произошло. Она надеялась, что ей не придется объяснять случившееся детям.       А Дженис снилась мама.