Гипоксия

      На следующее утро Оливер заглянул в комнату спящих детей и тут же уехал, оставив их на попечение Хоуп. Он ещё беспокоился, как бы не вернуться в перевернутый вверх дном дом к вечеру, но Хоуп, кажется, можно было доверять. Во всяком случае, с его маленьким легионом экспериментов она справлялась. Но здесь другое. Ведь существа — или всё-таки люди — благодаря технологии отца Оливера, развитой им, взрослели гораздо быстрее и получали всю информацию почти в готовом виде, становясь сознательными развитыми личностями в более короткий срок. Будь у него время, он бы, может, и не использовал этот метод. Но действовать нужно было как можно скорее. Он даже боялся, что не застанет кульминации своих планов живым.       А сейчас следовало забыть о всем, что происходит в его доме, и снова строить из себя верного государству и институту человека. Пока он на работе, за ним пристально следят.       Около высоких бетонных стен, огораживающих Стеклянную башню, всегда было много зевак. Это были люди не такие слабые и бедные, как обитатели самых окраин, и потому могли добраться до центра города самостоятельно, однако же все равно балансировали на грани и давились тем же отвратным воздухом. Сюда, словно мухи на мед, они собирались, чтобы насытиться тем слабым дуновением свежего ветра, который просачивался сквозь практически герметичные, прочные стены и единственные ворота, которые закрывались и открывались очень быстро, чтобы не выпустить ценнейший в городе элемент, главное богатство обитателей Башни. Толпа любила смотреть и на выходящих — иногда, если повезёт, в воротах появится важная шишка в респираторе и тут же сядет в подъехавший дорогой автомобиль, но чаще из ворот такие выезжали уже в машинах. Это было своеобразным зрелищем — больше в городе и посмотреть было не на что. Зевак нещадно гонял патруль, несущий свой пост вокруг башни. Но люди возвращались снова, чуя доносящуюся из-за стен манящую свежесть.       Автомобиль Оливера без проблем пропустили сквозь ворота, как сотрудника Института евгеники. За прочным бетонным ограждением находился словно другой мир. Мгновенно забывалось виденное снаружи. Глаза радовало обилие зелени, и, пожалуй, только те, кто имел сюда доступ, знали, как выглядит настоящий зелёный цвет. Вдоль ведущей ко входу в здание аллеи были посажены пальмы. Под стеклянным куполом рос настоящий сад с фонтанами, ровными гравийными дорожками, клумбами, всеми сортами цветов и деревьев. Тяжёлый, влажный тропический воздух пах мокрой почвой, древесной смолой, травами и сладкой пыльцой. Здесь прогуливались счастливые семьи, женщины с колясками, дети в очаровательных костюмчиках, солидные занятые люди, красивые влюбленные пары. Был слышен детский смех, длинные диалоги, повсюду — счастливые, красивые, здоровые лица. Если ты никогда не выходил за пределы белоснежных стен, никогда не подумаешь, что снаружи — смрад, грязь и смерть.       Конечно, в этот райский сад невозможно было не влюбиться. И, хотя Оливеру он тоже объективно нравился, при мысли о прогулках здесь он невольно съеживался. Под куполом он долго не задерживался, предпочитал сразу направиться на рабочее место. Становилось как-то неуютно и совестно от того, что он — тот «счастливец», допущенный в рай, Оливер отрицал эту сомнительную привилегию, а после смерти миссис Хармон даже находиться внутри Стеклянной башни казалось кощунством.       В высоком белом холле тоже было много растений. Ползучие лианы винограда кое-где обвивали стены. Здесь же располагалась маленькая кофейня, из которой приятно пахло крепким кофе и свежей выпечкой. На этажи вели несколько лифтов. В Башне помещались и загнувшиеся научные институты (кроме евгенического, конечно), и все правительственные структуры, а на самом верху — комфортабельные апартаменты сильных мира сего. Там же было и все, что могло обеспечить их удобство, однако иногда они все же спускались вниз для прогулок в парке под куполом.       — Стойте, подождите пожалуйста! — крикнул солидный полный мужчина в костюме, быстрым шагом направляющийся к закрывающимся дверям лифта, в который сел Оливер. Двери вновь открылись.       — Благодарю, — сказал мужчина, отдышавшись. — Пейдж! Неужели! Мы не виделись с самой смерти твоего отца. Как успехи в научной деятельности?       Они обменялись рукопожатиями.       — Благодарю, неплохо. Сейчас активно работаю над его разработками… Скорость роста образцов удалось увеличить в полтора раза. Заказчики очень довольны, — равнодушно ответил учёный, слегка замешкавшись. — Позвольте узнать, а где вы отсутствовали так долго?       — Надеюсь, отец может тобой гордиться, — мужчина панибратски хлопнул Оливера по плечу. — Я? Да не стоит внимания. Я, знаешь ли, болею в последнее время, редко прихожу даже на заседания. Тут бы, в общем, коньки не отбросить, с нашим графиком, ха-ха! Наконец дверь открылась, и Оливер смог выйти на своём этаже. Сразу стало легче. Они с мистером Хенсли не виделись пять лет, и Оливер бы предпочел не видеть его ещё дольше. То был друг его дяди, мелкий чиновник, часто захаживавший к ним в гости, когда Оливер был ещё подростком. Тип дотошный и не очень приятный. Не прерви их разговор остановка на нужном этаже, допрос бы продолжился и далее, неудобных вопросов становилось бы все больше.       В Институте евгеники разрабатывался грандиозный проект — создание идеального раба, здесь же проводили эксперименты и здесь же этих самых рабов «штамповали». Новые открытия в этой области появлялись быстро, и богачи стремились сразу же получить самую новую модель слуги, старые быстро им надоедали. Эти существа были разумны, правда, ровно настолько, насколько им позволяли их создатели и владельцы — им с «детства» внушали, что все так и должно быть, купировали любые попытки о чем-то задуматься кроме работы. Пока получалось успешно.       Куда девали «старых» слуг? Известно куда: убивали в газовых камерах. Ненужные образцы помещали в комнату, которую наполняли… как ни иронично, кислородом. Активным кислородом, непригодным для дыхания, простым отходом с промышленных предприятий, закупавшимся по бросовой цене. Существа умирали очень быстро от его взаимодействия с живыми тканями, хоть им и почти не требовалось дышать. На казнь — или утилизацию, как называли это действо сотрудники института — смотрели новые, растущие образцы и некоторые учёные. Первые — в «воспитательных» целях, вторые — в качестве развлечения. Им нравилось видеть, как умирающие бьются в безумной агонии, неприкаянно лежат в сумраке газовой камеры. Их это вдохновляло на новые свершения в этой области и сподвигало на новые жестокие эксперименты.       Оливер просто научился воспринимать это как данность. Да, за время работы здесь приходилось повидать немало. Где-то глубоко внутри все еще дергало при таких зверских зрелищах. Но здравый смысл говорил, что в открытую выступать против этого сейчас просто-напросто глупо. Сродни самоубийству. И был прав.       У Оливера, как у одного из ведущих учёных, была своя отдельная лаборатория и несколько подчинённых лаборантов. Небольшое помещение, полное пробирок, компьютеров, разнообразных приборов, холодильников, в углу — дверь в ещё одну комнату, это была инкубаторная, она же операционная. Там, за стеклянными панелями, росли новые образцы. Работа в лаборатории была для Оливера сродни практике. Настоящие исследования начинались ночью в подвале дома. Там и рабочего места, и простора для экспериментов было побольше.       В дверь лаборатории постучали. Вошёл мужчина средних лет в лабораторном халате, с письмом в руках.       — Мистер Пейдж? К вам просьба от мисс Барнетт. Личная.       Мужчина вручил ему письмо. На нем размашистым почерком было написано: «Мистеру Оливеру Пейджу. Лично в руки».       Адресат неловко взял конверт. Мужчина вышел из лаборатории. Оливер вскрыл письмо и быстрым взглядом пробежался по нему, после чего вздохнул, разорвал бумагу и нацарапал на желтом стикере: «Просьба Шерил. К 17.05». К странным просьбам ему было не привыкать. У богатых свои причуды… Иногда, когда нужен был особый образец, они обращались сразу к учёным, чтобы те сделали для них эксклюзивного слугу. Это было в порядке вещей. Поэтому Оливер сразу направился в соседнюю комнату доставать «заготовку» из инкубатора и работать над заказом.

***

      Альберта проснулась ещё тогда, когда Оливер заглянул к ним на чердак. Она не подала вида, что не спит, но слышала, как он ушел. Когда дверь закрылась, девушка открыла глаза и осталась лежать в кровати, глядя в потолок. Они находились под самой крышей, потолок был высокий, между скатами крыши — перегородки. Из треугольного окна, которое так и осталось открытым, был виден небольшой задний двор коттеджа, полностью уложенный серой бетонной плиткой, и улица, полная примерно таких же домов. Ещё только светало — Оливер всегда уходил рано. Был слышен шум проезжающих редких машин. Голова ещё болела с непривычки, но уже не кружилась. Рядом безмятежно сопели дети. Странно все перевернулось за один вечер. Так быстро, что не было времени скорбеть или жалеть о чем-то. Догадались ли о произошедшем младшие? Что они теперь будут здесь делать?       Откуда-то снизу послышался звон гитары. Альберта подскочила и прислушалась. Да, это была музыка. Посмотрев ещё раз на спящих детей, она тихо вышла из комнаты и спустилась на первый этаж.       Хоуп сидела на кухне, взобравшись на один из стульев, окружавших стол, в позе лотоса и играла на гитаре, отчасти даже забыв, что в доме появились новые жильцы.       — Ночь, тревожные сумерки… дым сигарет… Отражается в зеркале нервное пламя свечи… — начала петь она, когда дверь на кухню приоткрылась, и в щель заглянула Альберта. Хоуп прервалась на секунду, но снова взялась за игру, делая вид, что ничего не произошло.       — Кто мы — незнакомцы из разных миров?.. Или может быть мы — случайные жертвы… — Пальцы девушки остановились над следующим аккордом. Она вздохнула и поняла, что невозмутимо продолжить играть у неё не вышло — сбившись, она перешла сразу к припеву. Хоуп поникла головой и неловко стала перебирать струны.       Альберта, стоя в коридоре, поняла, что смутила девушку своим появлением. Она собралась было вернуться наверх, но из-за двери окликнули.       — Да заходи, что уж, — Хоуп пригласила девушку внутрь.       Альберта села на стул напротив, поджав ноги к груди. Хотелось есть, конечно, но рыскать в холодильнике самостоятельно она стеснялась.       — Есть хочешь? — озвучила Хоуп ее мысли. — Не знаю, я в еде не очень разбираюсь, но Оливер делает себе на завтрак яичницу. Можешь поискать в холодильнике, думаю, он будет не против.       Преодолевая стеснение, Альберта взяла из холодильника продукты, и через пару минут на сковороде в раскаленном масле зашипела глазунья, похожая на три маленьких солнца — сравнение ещё из детства, когда миссис Хармон готовила ей и себе скромный завтрак, попутно стараясь развеселить пятилетнюю дочь. А солнечных дней в городе очень не хватало.       Хоуп продолжала перебирать струны, вспоминая какие-то песни. Альберта ела, стараясь отвести от нее взгляд, но любопытство все равно заставляло девушку рассматривать странное существо и даже пялиться. Не имей ее кожа такого странного оттенка, в ней не было бы ничего необычного.       — Где же я это видела, где — синие тени на синей воде, — вновь запела Хоуп.       — А ты… Вы… Уже завтракали? — спросила вдруг Альберта.       Хоуп неожиданно рассмеялась, бросила гитару. Достав из шкафчика банку с какими-то капсулами, она извлекла одну, налила воды и приняла таблетку, после чего совершенно спокойно вернулась к инструменту. Это выглядело довольно странно. Хотя чему уже удивляться в этом доме?       Вскоре проснулись и дети. Хоуп показала им дом. Дженис и Остин побаивались её. Хоть девушка и выглядела добродушно, ее специфический внешний вид, на который нельзя было не обратить внимание, настораживал, как и все неизвестное. Хоуп так и не ела в течение всего дня, только выпила стакан воды, тогда как дети смогли наконец полноценно пообедать. Игрушек в доме не имелось, старшие девушки развлекали младших тем, что имелось под рукой, впрочем, Альберте было не привыкать — их старая комната тоже не изобиловала этим добром. Пели песни, складывали оригами из бумаги, рисовали. К вечеру вернулся и Оливер, чуть позже, чем обычно, с самым необходимым для новых жильцов на первое время.       Перед сном, когда все трое уже собрались в комнате наверху, под одеялами, на дом опустилась какая-то тоска.       — Берта, — вдруг жалобно окликнула сестру Дженис, — а где ма-ама?       — Она придет? — вторил ей Остин. Альберта вздохнула и постаралась сдержать поступившие к горлу слезы. Было очевидно, что малыши затоскуют по матери очень быстро. Она опустила голову и начала говорить, ломая пальцы от неловкости:       — Помните, что случилось с тетей Энн в прошлом году?       — Она лежала на земле, в углу, там, за крыльцом, мы ее звали-звали, она не отвечала… — вспомнил Остин.       — А потом ее увезли… — добавила Дженис.       — И мы больше её не видели. Нашу маму тоже… Увезли?       —…да, — подтвердила Альберта и все-таки расплакалась.       Дженис, увидев обезображенное слезами лицо сестры, разрыдалась тоже и полезла в объятия к Берте. Обнимая младшую, она немного успокоилась. А девочка плакала только сильнее, уткнувшись ей в грудь. Мальчик вдруг нахмурился и строгим голосом сказал:       — Так надо найти ее! Мы найдем ее и заберём. Да, Берта? Вот я прямо сейчас и уйду!       Дети не до конца поняли.       — Не найдешь, — слегка заикаясь от слез, сказала девушка. — Никогда больше её не найдешь.       Девочки так и уснули, заплаканные, в объятиях друг друга. Мальчик долго пялился в потолок, озадаченный, перед тем как уснуть. Возможно, и Дженис тоже ничего не поняла до конца, но плакала как раз из-за этого: из-за непонимания, из-за отсутствия мамы рядом. Возможно, пример с тетей Энн был не такой удачный, как казалось. Это случилось год назад. Энн была их соседкой. Она тоже задохнулась, как и миссис Хармон. Эта печальная участь постигала многих, очень многих. Почти каждый день можно было увидеть новые невинные жертвы этой кислородной тирании. Их быстро увозили. Быстрее, чем дети могли понять, что тела мертвы. По-детски наивно они считали, что людей можно вернуть.