Гипоксия

      Постепенно жизнь в доме мистера Пейджа, как и положено жизни, вернулась в своё обычное русло. Конечно, быть счастливыми в таком положении было сложно, но от грустных мыслей удавалось себя отвлечь. Добавилось немало хлопот — в конце-концов, детей нужно было чему-то обучить, и Оливер это понимал, как человек с хорошим образованием. С антресолей были извлечены книги, Альберта, имевшая за спиной только лишь семь классов школы, и Остин, едва научившийся читать, сели за занятия — не без помощи Оливера и Хоуп. Шли они с горем пополам, ученикам явно не хватало хорошего учителя, но и в городских школах, в которых занимались отнюдь не обучением, преподать знания лучше им бы не смогли.       Первое время Хоуп вполне охотно объясняла Альберте многие темы, которые знала сама, но вскоре между девушками стало нарастать какое-то напряжение. Хоуп стала более закрытой, неохотно разговаривала с детьми — и особенно с Альбертой, старалась их избегать. Она чувствовала, что новые жильцы пялятся на нее, впервые она осознала, насколько отличается от обычных людей. Да, она и ещё несколько десятков таких же образцов были более совершенными людьми, им досталось множество знаний, но Хоуп ощущала свою искусственность, неестественность. И глубоко в душе завидовала людям настоящим, рождённым не ради какой-то конкретной цели, не разработанным в пробирках для великой миссии — просто для того, чтобы жить. Эти люди добивались всего сами, у них были воспоминания, долгие годы детства, юношества, становления. У нее были только несколько лет, проведенных в лаборатории, устройство, хранящее ее знания — и ещё больше уродующее ее, как девушка думала порой, подняв густую зеленую чёлку и смотря в зеркало на свой механический третий глаз.       Альберте тоже не нравилась Хоуп. Не только из-за подсознательного страха к новому, необычному, но и из-за ее идеальности. Разумеется, не внешней — необычная лабораторная внешность хоть и не имела очевидных уродств, но мало привлекала, как и все кардинально выделяющееся, новое, чужое. Но быстрый доступ к обширным знаниям, отличные условия жизни с самого рождения, практически отсутствие физиологических потребностей — все это рождало образ нового, совершенного человека. Ей тоже хотелось быть такой. Альберта была обижена на нее и на Оливера — девушка понимала, что тот может дать ей знания так же, как и Хоуп, но отчего-то не хочет этого делать.       А ещё обе ревновали друг друга к Оливеру как к единственному родителю. Ясное дело, что с появлением новых хлопот пришлось сократить время, проводимое в лаборатории. Но и с детьми много времени проводить Оливер не мог. Однако Хоуп, видя его заботу к детям миссис Хармон, все больше понимала, что к ней отношение иное — скорее как к образцу, а не как к своей дочери. И, естественно, это ее удручало.       Незримая вражда эта все накалялась. Пожалуй, презрение девушек друг к другу видели уже все в доме. Но разрешиться конфликт никак не мог. В присутствии Оливера все становилось как-то нейтрально, словно неприязни никакой и не было, но не было и дружбы.       Одним вечером Альберта отдыхала в гостиной после очередных занятий. Осадок после них почти всегда оставался неприятный. Как ни крути, приходилось признать, что без помощи Хоуп некоторые вещи было не разобрать. В комнату вошёл Оливер, вернувшийся с работы.       — Почему ты забрал нас? — поразмыслив, вдруг спросила она. — Почему ты решил вдруг это сделать? Вопрос застал мистера Пейджа врасплох.       — Я видел, как умирает ваша мать. После стольких лет, что я помогал ей и вашей семье, думаешь, я мог бы вас оставить? — строго ответил он.       На глаза девушки вновь навернулись слезы, стоило ей представить, что этот человек по случайности находился рядом с матерью в последние секунды её жизни. Вдруг ей показалось, что Оливер говорит об этом моменте слишком равнодушно, слишком холодно, чего она никак не могла стерпеть.       — И ты не плакал? Ты говоришь об этом так спокойно! Видеть её мучения и… так спокойно… так спокойно о них говорить! Как?! — вспылила Альберта.       — Я сожалею о случившемся, но, понимаешь, я видел слишком много мучений и смертей, чтобы как-то на них реагировать.       — Да что ты знаешь о них? Ты всю жизнь жил в этом чистеньком доме, тебе было чем дышать! Здесь не валяются трупы по углам.       — Я знаю о смерти больше, чем ты можешь себе представить, — коротко ответил Оливер, не теряя хладнокровия.       — Почему ты не мог её спасти? Ты мог дать ей кислород… — прошептала Альберта уткнувшись лицом в колени.       — Я давал. Она продала половину, чтобы вы смогли есть. Вот и всё.       Все это очень трудно укладывалось в голове. Девушка всё ещё внутренне корила Оливера за смерть матери, хотя и видела, что этому нет причин. Ей казалось, что Оливер непременно должен был спасти миссис Хармон. Если он творит такие чудеса, почему это ему не под силу? Но постепенно волна эмоций внутри отступила.       — Как вы с ней познакомились? Почему ты захотел помогать нам? Именно нам… — всплыл в голове давний вопрос.       — Ну… Пять лет назад, когда только родилась Дженис — ваш отец тогда был очень болен, ты помнишь… В общем, тогда они решили, что если его все равно нельзя спасти, он отдаст себя Институту евгеники. К нам… Да, к нам приходят многие отчаявшиеся в надежде, что им заплатят за то, что они дадут поставить на себе несколько экспериментов. У них ничего нет, кроме себя самих… Им платят, но сущие гроши. Наивные, они думают, что выживут… Умирают все. Я тогда только начал свои эксперименты, мне нужен был, как ни прискорбно, материал, кхм, человеческий, и, хоть я очень не хотел брать кого-то из таких приходящих, мне нужно было, — он тяжело выдохнул, — и тут в приемный день появились ваши родители. Все складывалось как никогда лучше. Свои последние дни твой отец провел у меня, а я в качестве извинения за то, что пришлось сделать, периодически помогал, чем мог.       — Понятно… — пробормотала Альберта, переваривая рассказанную историю.       Кажется, ещё многое придется осознать и принять.       Вечером Оливер работал в своей подпольной лаборатории. Она была хоть и скромней по оборудованию, но гораздо просторнее по площади. Ровные ряды кабин со спящими образцами занимали большую часть подвала. Всего у Оливера находилось штук сорок экспериментальных образцов, но постоянно активной из них была лишь Хоуп. Остальных он по очереди «будил» для осмотра, передачи новых данных и для некоторых занятий, чтобы к моменту, когда всех них надо будет активировать, образцы были готовы.       Хоуп тем вечером тоже была внизу. Она ненавидела спускаться сюда — ей было некомфортно от того, что десятки ее братьев и сестер томились здесь и не знали жизни. Как эти вечно спящие люди смогут выполнить все указания, если они знают о них лишь в теории?       В этот раз был пробужден парень, SF033. У них всех, кроме Хоуп, даже не было имён. Девушка заметила за рядами кабин неспящего брата и мельком улыбнулась, стараясь подарить ему хоть каплю человеческих чувств, которых им так не хватало, наверное.       — Ты не думаешь, что… — хотела начать разговор Хоуп. Оливер, проводящий осмотр, прервал ее.       — Тише, SF032, — бросил он, и Хоуп ничего более не захотела говорить до самого конца осмотра. — Теперь можешь идти. Что-то хотела сказать?       — Ничего, — пробормотала девушка, поднимаясь наверх.