Гипоксия

      Но конфликты не могут вечно таиться в душах. Над домом словно висела грозовая туча, обитатели его будто наэлектризовались от несчастий, недомолвок, усталости, негатива. Радоваться было нечему, дела шли из рук вон плохо. Воздух внутри стал словно таким же душным, как и снаружи. Хоуп, уставшая от кипящих в ней мыслей, прилегла на диван в гостиной, обхватив голову руками и стараясь не думать ни о чем. Густая зеленая чёлка рассыпалась по лбу, открыв вживленное в него механическое устройство, напоминающее по своей форме ещё один глаз. Третий зрачок мертво смотрел в никуда. Он не выполнял функций живого глаза. Это была просто некая карта памяти причудливого дизайна, дополнение к мозгу с гигабайтами информации. От этого «взгляда» недвижного глаза было немного жутко. Потому Хоуп считала, что глаз ее портит, и портит очень сильно.       В ту же комнату ворвались вдруг и дети, которых не заботил угрюмый настрой остальных. Вслед за ними вошла Альберта и, увидев бессильно лежащую на кровати Хоуп, притормозила, но села на кресло, наблюдая за играющими братом и сестрой. Бросив случайный взгляд на Хоуп, она заметила третий глаз. Сначала подумалось, что ей это просто показалось, но, вглядевшись в лоб девушки получше, Альберта убедилась, что это именно то, о чем она подумала. Интерес требовал продолжить разглядывать причудливое существо, у которого помимо странной кожи нашелся ещё и третий глаз. «Так и знала, что у нее их три», — пришло в голову Альберта. Хоуп снова почувствовала на себе пристальный взгляд, то, что ей так не нравилось. Она ощупала лоб и поняла, что третий глаз открыт. Хоуп поправила чёлку, чтобы снова его спрятать.       — Теперь не будет соблазна пялиться, — сказала она порицающе и шепотом добавила, — достали.       — Да ты не лучше. Не видела никогда нормальных людей, смотрит тут, как на зверушек, тоже мне, — съязвила в ответ Альберта.       — Нормальные? Это вы-то нормальные? Да никто, никто из вас так и не поднялся, и ничего не сделал с тем, что творится снаружи! Ничего! Сидите и задыхаетесь, как овощи…       Альберта не выдержала и по-настоящему вспылила:       — Ишь ты, какая умная нашлась! У неё миссия, мир она спасать собралась! В пробирочке вырастили, холили-лелеяли, как цветок в горшке, живёт — горя не знает!       — Что ты такое… — хотела перебить Хоуп.       — И все ей в голову сразу закачали! Да знаешь, каких трудов стоило мне хоть бы и читать выучиться? Я книг до восьми лет не видела!       — Да знаешь ли ты, как мне надоело здесь сидеть? А я ничего не видела в своей жизни, кроме этих стен! Я хочу жить, просто жить, хоть как-нибудь! Я подыхаю здесь со скуки, от того, что мне все уже подано на блюдечке, — на глаза Хоуп уже наворачивались слезы.       Альберта перешла на крик, словно не слыша доводов девушки:       — Я пятнадцать лет своей жизни задыхалась, а тебе ничего, ничего не нужно! Ты лучше, сильнее, вся из себя… Только уродина, разве что! — Хоуп ахнула в ответ на такую дерзость. — Наштампуют вас, чтобы не мучиться с живыми людьми… Скоро нас заменит новый человек… С трубками какими-нибудь пластиковыми вместо вен заодно. А мы так, ненужный рецессивный ген!       — Я тоже живая, живая! Я точно так же чувствую, думаю…       В комнату на крик зашёл Оливер. Он хотел спросить, что случилось, но сказать ему хоть слово не дали.       — Да и ты тоже хорош! — закричала вдруг Хоуп. — Кто я для тебя? Работа… Ты меня и не называешь иначе, как SF032, ха-ха! Думаешь, я твой биоробот, да? Ничего мне не нужно? Меня не выключишь какой-то там кнопочкой «Пуск». Ах, мне так много нужно, да хоть бы полжеста, полслова!.. А от тебя и того не дождешься.       Оливер промолчал, думая, как бы ему ответить на это. Впрочем, он думал, Хоуп была вполне права. Ему следовало относиться к своим созданиям более человечно, иначе выходит, что Оливер почти ничем не отличается от своих коллег из института, штамповавших бездушных существ и так же бездушно к ним относившихся.       — Я живая, и сейчас вы все узнаете, насколько, — прошептала Хоуп и, повинуясь секундной мысли, пулей вылетела из гостиной, оттолкнув Оливера от дверного проёма, да так, что тот даже упал. Это задержало мужчину. Пока тот замешкался, Хоуп уже открывала входную дверь.       Альберте было все равно. Дети с интересом наблюдали за происходящим. Оливер поднялся и отправился в коридор за девушкой, но услышал лишь оглушающе громкий звук захлопнувшейся двери. Он выглянул наружу, но Хоуп уже не увидел. Однако далеко убежать она не могла. Оливер сел в машину; минута, которая понадобилась, чтобы залезть внутрь и завести мотор, показалась нескончаемой. Но вот куда направилась девушка?       Хоуп стремглав бежала по улице. Увиденное снаружи было ей в новинку, хоть в ее память и была заложена карта города. Девушка беспорядочно сворачивала в переулки, запутывала свой след, понимая, что учёный кинется за ней. То, что своей выходкой она могла открыть его тайну и предать, поставить под опасность все планы и его репутацию, ее не волновало. Ей это даже не пришло в голову. Сейчас внутри взбунтовались чувства, глубокая обида, чаша терпения не только переполнилась до краев, но просто-напросто разбилась вдребезги. Подростковый нрав поставил на первый план бесконечную ненависть ко всему, кого она бы увидела в тот момент. Откуда пришла эта ненависть?..       То, что Оливер не заметил, куда свернула Хоуп, значительно осложняло поиски. Следовало бы найти ее до того, как это сделал бы кто-нибудь другой. Он винил себя в произошедшем в глубине души, но сейчас им руководило то чувство, которое ощущают родители провинившегося ребенка. Он проезжал по главным улицам, судорожно ища глазами в переулках сбежавшую. Но блудную дочь было не видать. Поиски казались тщетными. В какой-то момент он перестал замечать светофоры, ехал на красный, хотелось уже не наказать беглянку, но по-родительски обнять и уверить в том, что все хорошо, все не напрасно. После нескольких часов бесцельной езды по ближайшим окраинам огромного города, когда по часам уже настал новый день и мужчина почувствовал, что не в состоянии больше водить машину, он был вынужден вернуться домой. К тому времени Альберта уложила детей спать и уснула сама. В доме было темно и тихо. А Оливер успокоиться и заснуть той ночью так и не смог. Завтра вечером, после работы, он снова отправится на поиски, он это знал, но понимал — если и в этот раз девушка не найдется, придется оставить эти жалкие попытки. Он не выдаст себя, осторожность его не напрасна — через пару дней Хоуп уже мог найти городской патруль, и вот тогда следовало во что бы то ни стало отрицать свою причастность. Как бы это ни было жестоко. Оливер и так жил в постоянном страхе, а сейчас дело набирает все более серьезные обороты.       С крыш, фонарей и перил, из подворотен и мрачных выбитых окон пустующих разбитых домов стекла темнота. На город опустилась ночь. Можно было расслабиться и не прятаться так активно. Хоуп вышла на какую-то автостраду, проходившую вблизи промышленных свалок и заводов. Она так долго бежала не глядя, что упала без сил, рухнула прямо тут, в тот же миг закончив свой бессмысленный маршрут. Внутренняя волна окончательно разнесла ее о камни. Там же, в двух шагах от свалок, она и осталась. Ночью местами выпадали осадки, а под утро все заволокло молочной дымкой. Хоуп уснула в густом тумане, на самом краю этого несовершенного мира. Ей было уже все равно, где спать, так смертельно она устала, но за ночь она все же промокла и замёрзла, и эти неприятные вещи воплотились во сне грёзами об океанах воды и о том, как медленно-медленно ее заносит холодными синими снегами.