Гипоксия

      Справившись с преображением Альберты, Оливер мог бы позволить себе немного отдохнуть. Но именно в это время расслабиться было ни единой возможности. В Институте евгеники нарастало что-то тревожное, напряжённое.       Это было связано с продолжавшимся расследованием по делу сбежавшего образца. Тело Хоуп было сохранено в формалине в качестве единственной улики для следствия. Свидетелей в городе искать не спешили, чтобы не распространять лишние слухи. Зато внутри института подозревали сразу всех.       Сначала, после демонстрации тела, над всем штатом работников повисло недоверие и подозрение. Контакты между коллегами все сокращались и прекращались. Все смотрели друг на друга косо и презрительно. Напряжение все росло, росло, пока не начали пропадать люди. Первыми исчезли рядовые мелкие рабочие — вроде надсмотрщиков над обучаемыми и растущими слугами или лаборантов. Но чем дальше шло следствие, тем больше руководство осознавало, что дело не в простом недосмотре над рабами. Наконец, стало ясно, что образец, чье тело было найдено, не был зарегистрирован как один из слуг, выпущенный Институтом евгеники.       Принялись за тех, кто стоял выше по должности. Пропадали люди внезапно — просто в один день не приходили на работу. В городе об этом молчали, как и в самом институте, никому не сообщалось, как это произошло и кого убрали — но все и без того понимали, что случилось, и боялись, что следующими могут стать именно они.       Тяжелее всех приходилось Оливеру. Как виновный, он изо всех сил старался оттянуть момент, когда подозрение падёт на него, и как сложно было оставаться хладнокровным! Но, конечно же, он отлично знал, что дни его сочтены и что ему не скрыться. Однажды постучатся и в его дверь.       Уже несколько дней он готовил план эвакуации своих образцов из дома, объезжал в ночи окраины города в поисках места, где они могут укрыться, но осматривал не более одного места за день, чтобы не вызывать подозрение — за любым его шагом могли следить. Он тщательно собирал планы города, создавал программу, которую загрузит образцам в «третий глаз», чтобы те могли быстро уйти из дома, где теперь было небезопасно.       Он нашел подходящий заброшенный дом, куда начал потихоньку вывозить взрывчатку и другие необходимые припасы. Но в Институте дела становились все хуже. Когда пропала очередная учёная, Оливер понял, что медлить нельзя, и решил увести образцы уже той ночью.       Дома он нашел Альберту, Адама и детей на кухне. Дети ужинали. Увидев вернувшегося Оливера, те радостно оторвались от еды и помахали руками в знак приветствия. Он сдержанно улыбнулся в ответ, но улыбка тут же спала. Оливер смущённо стоял в дверном проёме, опершись о косяк. Потом вздохнул и произнес тихо:       — Пойдёмте со мной вниз. Сегодня ночью уходим, — он развернулся и, не дожидаясь их, пошел в подвал.       Вскоре туда спустились и Альберта с Адамом и детьми. Остин и Дженис удивлённо озирались, осматривая лабораторию, непостижимую их уму. По-детски им хотелось нажать все кнопочки и потрогать все инструменты, но вся монументальность и сложность приборов, их пугающая холодность заставляла детей держаться от них в стороне и ничего не трогать. Остин и Дженис прижались к сестре. Оливер тем временем уже пробудил все образцы и готовился передать им данные.       — Теперь все в сборе, — сказал Оливер, заметив, что и Альберта с Адамом тоже теперь здесь. — Момент, что называется… настал. Кхм. Сегодня ночью эвакуируетесь в дом на окраине. Почти все необходимое я уже туда доставил. Правда, у нас есть одна трудность, — он подошёл к Остину и Дженис и приобнял их за плечи, — вот эти два сорванца… их нельзя тут оставлять. Возьмёте для них респираторы с кислородом, добираться до места будете по старой трубе, вход в двух кварталах отсюда. Если идти все время прямо, из первого же выхода попадете прямо к дому.       Образцы по очереди получали необходимый файл в «третий глаз» так же, как Оливер передавал данные о детях Адаму — он мог бы воспользоваться беспроводным подключением, но боялся, что и в него могут вмешаться. Когда с этим было покончено, Оливер подошёл к Альберте и Адаму и положил им руки на плечи.       — Вы дольше всех пробыли за пределами лаборатории, — сказал он глядя им в глаза, — а ты знаешь жизнь снаружи дома… — Он взглянул на Альберту. — Вам как бы придется стать вроде… руководителями группы, даже и невольно, что ли, но это все равно будет. Вы понимаете… Я надеюсь, я смогу на вас положиться, вы справитесь. Я ждал этого момента всю жизнь.       — Мы справимся. Не волнуйся за нас, — как можно уверенней сказала Альберта и вдруг осознала, что больше не увидит Оливера, который сделал для нее так много. Для Альберты, ее покойной матери, для ее брата и сестры и даже — странно было это осознавать — для ее отца он всегда был и останется добродетелем. Она не просто справится, она обязана справиться!       От нахлынувших чувств она расплакалась и прижала к себе Оливера. Тот обнял ее в ответ и провел рукой по коротким, едва отросшим, ещё стоявшим «ёжиком» волосам. Ему тоже было жаль покидать ее, за эти несколько месяцев он успел искренне привязаться к сиротам Хармон. Они могли бы стать семьёй…       — Хорошо, хорошо, — Оливер отпустил Берту, — сейчас не время… вон там, в шкафу, одежда. Защитные жилеты и куртки. Как основательно стемнеет, будем выбираться.       Альберта взяла в руки жилет — твердый и упругий, словно панцирь, и надела его. Она бросила взгляд на стекло одной из камер для образцов, на своё отражение в нем. Все это было здесь и сейчас. И бледная, полупрозрачная фигура странной, зелёной обритой девушки — это она. И что бы не изменилось в этом теле — глаза, глаза все ещё были ее. В этих глазах было столько уверенности и гордости, сколько никогда ещё не было. «Что ж, — подумала она, — какая разница теперь… Это не так важно.»       — Остин, Дженис! Детей сюда, все здесь? — Среди толпы образцов, среди этой суеты два маленьких существа были почти неразличимы. Все были готовы выходить. Из толпы послышались два тонких голоса, окликающих Альберту. — Остин, иди сюда! Возьмите кто-нибудь Дженис, пожалуйста.       Альберта крепко сжала руку брата.       — Сестра твоя здесь? — спросила она у мальчика. Он кивнул. — Можем выдвигаться…       Оливер был с ней согласен — пора. Он открыл двери, и под покровом ночи сорок его созданий выдвинулись в город. Как и было им указано, они тут же разошлись по разным переулкам, чтобы разными маршрутами добраться до старой трубы. Рассеявшись, они выглядели не так подозрительно. Оливер на мгновение взглянул им вслед и тут же закрыл дверь.       Мужчина оглянулся в пустой лаборатории. Так необычно безлюдно… Здесь он оставил половину своей жизни. Здесь было все то, что составляло ее смысл. Главная цель, которая теперь так близка. Сегодня утром он не пойдет в Институт. Нет смысла. Он будет ждать их здесь. Разве что…       Где-то в шкафу, где хранился всякий хлам, он нашел увесистый железный лом. Да, это то, что нужно. Оливер замахнулся и разбил им одну из прозрачных капсул. Мелкие осколки стекла, словно брызги, разлетелись в разные стороны, чуть не попав мужчине в глаза, и усыпали пол. Он замахнулся ещё раз и разбил вторую капсулу. В нем пробудилась ненависть, ярость — к Стеклянной башне, ее жителям, Институту, мистеру Лэйну, — и он вымещал ее на капсулах, разбивая их до такого состояния, что узнать в них научный прибор и догадаться о его назначении было невозможно. Он яростно разбивал ломом витрины, со всего размаху снёс на пол свой компьютер и добил его ударом сверху. Беспомощные провода, микросхемы и чипы выглядывали из-под разрушенного корпуса. Разбитый экран навеки потух…       Но не только выместить злость хотел Оливер. Превратить свою лабораторию в руины он решил затем, чтобы оставить как можно меньше улик. Посчитать количество капсул теперь вряд ли возможно, когда все, что от них осталось — металлолом и стеклянная крошка. Таким образом, теперь будет неясно, как много образцов он вырастил или собирался вырастить, а информацию с компьютера более невозможно восстановить.       Оливер порезался об осколки, его руки были изранены, на пол капала кровь, да и его рубашка была испачкана. Он взглянул на свои раны и небрежно протер их рубашкой, грустно усмехнувшись. Какая теперь разница…       Откуда-то послышался тихий плач. Оливер вздрогнул и оглянулся. Показалось? Но звук все никак не утихал, и когда Оливер убедился, что ему нисколько не кажется, в его голову пришла пугающая мысль, и он поспешил ее проверить.       — Дженис! — крикнул вдруг он. — Если ты здесь, выходи сейчас же! Дженис!       Из-под лестницы вышла заплаканная девочка, слезы все ещё текли по ее щекам. Дженис боялась, что разозленный, ещё красный и не отдышавшийся после погрома Оливер сделает с ней.       — Почему ты ещё здесь?       Дженис опустилась на пол и громко зарыдала. Сквозь всхлипы и плач она тихо и прерывисто бубнила:       — Я… они… мне страшно с ними… их так много, я не знаю… куда идти… где Берта?..       Оливер опустился к Дженис на пол и прижал к себе.       — Спокойно, все будет хорошо. Перестань плакать и расскажи, что случилось.       Дженис никак не могла успокоиться и только громче заплакала.       — Тебе стало страшно с ними уходить, ты потеряла Альберту из виду и потому спряталась, так?       Дженис кивнула и постаралась утереть слезы.       В дверь наверху настойчиво постучали.