Переезд

Звук разбитого о кафель стекла моментально выводит Кихёна из задумчивости. Вот, мгновение назад он сидел в своём любимом, видавшем виды разного характера и пристойности кресле, невнимательно листал ленту твиттера, погрузившись в свои мысли, а сейчас уже мобилизует все свои нервные клетки, чтобы хотя бы не сразу психануть на опять-что-то-разбившего-Хосока, а секунд эдак через десять, разобравшись в ситуации. Мысленно перебирает возможности, что же было уничтожено на этот раз: за последние пару месяцев они не досчитались уже пары кружек, тарелки и стеклянной крышки от сковородки. И не то, чтобы Хосок всегда был таким неуклюжим, отнюдь нет, он был очень даже собранным и раньше мог бы хоть этими самыми кружками жонглировать, чтобы самодовольно впечатлить Кихёна. Просто сейчас у него крайне не ладится с работой, которую Хосок усердно старается совмещать с учёбой, практически подписывая приговор своему сну, да и здоровью многострадальной нервной системы. И не сказать, что не хватает денег на пропитание, редкие свидания и вылазки из их уютного гнёздышка, просто как втемяшится Хосоку в голову, что это он один должен нести все расходы за двоих, так никаким стуком по его светлой макушке и не выбьешь эти мысли. Когда Кихён добирается до кухни, загодя сердито нахмурив брови и приготовившись ругаться на Хосока не столько за то, что тот разбил что-то, — это мелочи жизни — а за доведение себя до такого суматошного состояния бессонными ночами и переработками, то обнаруживает старшего на грани панике подбирающим с пола крупные осколки стекла, пытаясь в каком-то судорожном состоянии их соединить обратно. — Хей, хей, — в мгновение ока смягчившись, зовёт Кихён, присаживается тут же рядом и перехватывает дрожащие руки на полпути. — Хосок-и, посмотри на меня. В поднявших на него взгляд глазах напротив — смесь стыда и разочарования, приправленная собравшимися в уголках раскрасневшихся глаз слезами. Губы сложены обратной улыбочкой от стараний собрать себя в руки и не расплакаться прямо тут, при его любимом, и Кихёну нестерпимо хочется ткнуть кончиками пальцев в уголки губ и развернуть их обратную стороны — чтобы Хосок улыбнулся, рассмеялся и сказал: «Всё в порядке». — Прости меня, пожалуйста, я… Хосок снова смотрит вниз на остатки кружки перед ним, и Кихён, следуя за его взглядом, вдруг обнаруживает, что тот всё ещё сжимает бесполезный кусок стекла, совершенно не замечая, как ладони кровоточат. Под тихое бормотание «прости меня, я не хотел, Кихён-и, это же твоя любимая кружка, мне так жаль, я обязательно куплю ещё одну, я…» Кихён вскользь, практически незаметно для самого Хосока разжимает большую ладонь и забирает осколок. Затем просто целует Хосока на мгновение, мажет раскрытыми губами по сжатым в тонкую полоску только чтоб вывести его из ступора. Затем ещё, и ещё и шепчет Хосоку, глупыйглупыйглупый, всё хорошо, это всего лишь кружка, она не стоит того. — Всё хорошо, — вновь повторяет Кихён, поглаживая пальцами шершавые ладони Хосока, и при этом чуть улыбается, ободряюще так. — Но ты поранился, солнышко, нам нужно обработать твои руки. Кихёну не хочется ругаться. И мысленно, где-то на задворках сознания, он уже корит себя за то, что постоянно ворчит и причитает из-за всякой ерунды, что Хосок нынче так боится ошибиться где-то ещё, оступиться, разочаровать Кихёна, но ведь он не разочарует, что за глупости. Кихён знает — Хосок самый замечательный-заботливый-лучший мужчина во Вселенной, и он заслужил только любовь. Кихён снова целует Хосока, на этот раз в морщинку, пролегшую между сдвинутых бровей, разглаживая её и стараясь этим поцелуем уверить, что всё и правда хорошо. — Я просто хотел сделать тебе кофе… Случайно задел кружку локтём, и она… Почему я такой неловкий, Кихён-и? — губы опять дрожат, и Хосок чуть не хнычет. Кажется, эта несчастная кружка — последняя капля для его отнюдь не железных нервов, здорово попиленных учёбой и работой. Кихён отпускает тёплые руки, обхватывает ладонями лицо напротив в утешающем жесте и внимательно вглядывается в родные черты. — Она же твоя любимая, такой больше нигде нет, я так старался, выбирая её, и теперь сам же и разбил. Кихён невольно пропускает улыбку, вспоминая, как Хосок вручил ему эту замечательную стеклянную кружку с серебристой каёмкой, украшенную множеством чудесно милых акулок. Он, когда дарил, слишком смущался и краснел аж до кончиков волос, и, помнится, так вцепился в неё, лишь бы не выронить ненароком, — очень уж волновался, понравится ли Кихёну. Понравилась, конечно. Признаться честно, Кихёну бы понравилась даже самая обыкновенная однотонная кружка от Хосока и была бы дороже сердцу какой-нибудь фарфоровой чаши династии Чосон. — Ты подаришь ещё одну, если хочешь. Даже лучше. А теперь пошли в ванную. Кихён не без труда, еле разогнув свои затёкшие ноги, помогает Хосоку встать и отводит его в ванную комнату. Промывает проточной водой порезы, которые оказались не такими глубокими, как выглядело сперва, и терпеливо, вложив в эти действия бесконечную заботу, обрабатывает и перебинтовывает руки под взглядом печальных глаз Хосока, наблюдающего за его действиями. Иногда он как будто что-то хочет сказать, но каждый раз в итоге останавливает себя. — Спасибо, Кихён-и, — наконец выговаривает Хосок, глядя куда-то в пол. Ему крайне стыдно и неловко теперь от своего срыва, и он просто надеется, что Кихён всё благополучно забудет и не будет излишне беспокоиться. Просто досадный инцидент. Кружку всё равно уже не склеить, но Хосок обязательно постарается и сделает всё возможное, чтобы найти ей достойную замену. Кихён с лёгкой улыбкой заканчивает перебинтовывать ладони и складывает всё на место в шкафчик над раковиной. Затем разворачивается и тянется к Хосоку, обвивая руки вокруг его шеи и тепло-тепло заглядывает во всё ещё красноватые глаза. — Не будешь больше расстраиваться из-за ерунды? — Это не ерунда, — упирается Хосок и дует губы. — Ещё какая ерунда, солнышко. Кихён трётся кончиком носа о нос Хосока и жмурится от тепла, разливающегося по его грудной клетке: Хосок успокоился, а значит, он тоже теперь спокоен. И всё у них хорошо.