Переезд

«Привет, Хосок. Я пишу это и уже скучаю по твоей улыбке, по твоим ломким от обесцвечивания волосам, по тону, которым ты выпрашиваешь у меня поцелуй, по твоему взгляду, когда ты просто смотришь на меня… Ты знаешь, что в такие моменты у меня буквально всё внутри сжимается? То, как ты смотришь на меня, я это так люблю… И если я не прекращу думать обо всём, связанном с тобой, сейчас, то, наверное, просто порву это жалкое письмо и выкину куда подальше, как глупое недоразумение». Кихён останавливается и прикусывает кончик пластикового держателя пера, которым он секунду назад выводил буквы на молочно-белом листе бумаги, и в задумчивом смятении теперь глядит на нескладные слова перед ним. Это перо — просто пластиковый корпус и металлический наконечник — когда-то подарил ему Хосок. Наверное, на день рождения? Очень уж Кихёну хотелось научиться им пользоваться. Обычно он им рисует или старательно, каллиграфическим почерком пишет случайные фразы, когда находится дома. Желательно, в одиночестве. Есть нечто медитативное в рисовании чернилами, которые то и дело заканчиваются на острие пера, и приходится вновь окунать кончик в бездонную черноту. Опять. И опять. Так же, как Кихён вертит свои мысли в голове без возможности собрать их в единое целое. Он надеялся, что, взяв свой любимый инструмент для медитации, напишет письмо быстро и правильно, но это оказалось фатальной ошибкой. «Если честно, я не знаю, с чего нужно начинать в таких случаях. Наверное, с извинения? Мне правда жаль. Меньше всего на свете я хочу бросать тебя так». Кихён останавливается и думает. Перечёркивает последнее предложение, а потом и вовсе заливает его излишками чернил. Развозит кляксу, сам пачкается, вздыхает. Кихён тяжело дышит и не менее тяжело пишет. В такой ситуации трудно подбирать слова, да и возможно ли вообще? «Меньше всего мне хотелось бы так уходить, не объяснившись лично, не поцеловав тебя на прощание, не коснувшись твоих рук в последний раз. Но я бы просто не смог выдавить и слова, находясь рядом, понимаешь? Поэтому так. Надеюсь, ты сможешь меня когда-нибудь простить. Дело в том, что (Звучит как оправдание, но я не хотел бы этого, я не оправдываюсь) Я должен уйти, потому что я слишком тебя люблю. Я люблю тебя так, как не должен любить, Хосок, и я должен заплатить за это, пока не заплатил ты». «Как же пафосно», думает про себя Кихён, отталкивая листок бумаги, и роняет голову на сложенные руки. В этот момент он не хочет ничего, кроме как исчезнуть, испариться, раствориться в воздухе, забрав с собой все вещи, слова и воспоминания из жизни Хосока, чтобы ни одна крупица его существования не осталась в сердце старшего и не посмела никогда ранить. Он думает о том, как Хосок обнаружит это письмо, как будет читать, как между его бровей сначала проляжет сосредоточенная морщинка, как потом, возможно, дрогнут руки, как ускорится его сердце. Кихён не хочет причинять боль единственному человеку на земле, которого он действительно любит, но он загнан в тупик как раненный дикарями зверь и больше не знает другого выхода, кроме как испустить на последнем издыхании рык и ринуться на толпу с копьями.

«Привет, Кихён. Я впервые взял твоё перо, им так странно писать. Некоторые буквы приходится обводить по два раза, не могу приноровиться. И чернила кончаются быстрее, чем я успеваю написать хотя бы пару слов, как тебе удавалось вообще им пользоваться? Но я стараюсь. Я хочу быть ближе, даже если это не то, чего ты хотел добиться, я очень скучаю и хочу впитать в себя все мелочи, все следы твоего пребывания в моей жизни, в нашей квартире. Потому что без тебя — совершенно скучно. Невыносимо. Тяжело. Без тебя — каждый день как пластиковый, вода слишком вязкая на вкус, а воздух пахнет дымом. Так было всегда? Благодаря тебе я не замечал, в каком уродливом мире мы живём».

«У меня не складываются слова, я правда пытаюсь. Надеюсь, и за это ты простишь меня? Когда-нибудь. Неважно когда. Даже если на смертном одре, когда тебе уже будет так много лет, что всё, что ты вспомнишь обо мне, это «какой-то парень, которого я любил в молодости». Только прости, пожалуйста. Ты знаешь ведь… У меня религиозная семья. Это правда трудно объяснить. Я думаю, можно говорить о том, что я принадлежу к чему-то большему, чем просто религиозная община. Я бы хотел иметь право выбирать, быть частью этого или нет… Я их ненавижу. А они ненавидят меня. Поэтому я почти ничего не говорил о своей семье, кроме как-то, что они религиозные. Но это нечто большее и нечто страшное, понимаешь? И я боюсь не за себя, Хосок-и, я боюсь за тебя». Кихён мажет по бумаге только что упавшую слезу и с горечью смотрит на измученную бумагу, которая ещё пять, десять, сорок? минут назад была абсолютно новенькой. Руки дрожат, а сердце колотится, как будто норовит оторваться от держащих его мышц. Кажется, будто за ним следят даже сейчас. Кажется, что за Хосоком, который сейчас должен быть на работе, тоже следят. Это сводит с ума, Кихён вцепляется в волосы, давит изо всех сил на виски, пытаясь схлопнуть эти мысли из сознания, но ничего не выходит. Тогда он просто рывком поднимается из-за стола и принимается остервенело закидывать свои вещи в приготовленную сумку. Все бумаги, рисунки, рассказы и стихи, всё, что пробовал, писал, творил сбрасывает одной кучей в мусорный бак и приминает в надежде, что Хосок не обратит внимания, куда он свалил эту чушь. Вещей оказывается слишком много, и он по пути собирает ненужное в большой пакет, который он выкинет в ближайший мусорный бак по пути прочь отсюда. В итоге в нём оказываются почти всё.

«В мусорке я нашёл твои бумаги и это, пожалуй, единственное, кроме письма и пера, которое ты по какой-то причине оставил на столе, что у меня осталось от тебя. Я бы даже хотел поблагодарить тебя за это, потому что остальные вещи… Не знаю, куда ты их дел, но уверен, что никогда не увижу их. И это ужасно давит, я бы всё отдал, чтобы снова хотя бы прикоснуться к твоей одежде, почувствовать запах твоих духов, мне они всегда так нравились, но ты так и не сказал, что за духи ты переливал в ту непримечательную баночку, и я слишком скучаю по твоему запаху, Кихён, ты бы знал. Он меня всегда так дурманил, что я забывал обо всём плохом на свете, а теперь я вижу только плохое и ни капли хорошего. Вернись, пожалуйста?»

«Ещё с самого начала, как они узнали, что я гей, а я, конечно, не говорил… но и не знал, что за мной следили. Что они за всеми следят, а особенно за теми, кто ушёл. Оттуда невозможно уйти окончательно, и это была моя самая главная ошибка, и я бы хотел тебя никогда в это не втягивать, и никогда не прощу себе то, что всё-таки втянул. Я правда просил их оставить нас, клялся, что исчезну и никогда не попадусь им на глаза, просто буду жить своей жизнью, ведь какое им дело до меня, но оказалось, есть. И они навредят тебе, если я не уйду и не оборву все связи с тобой. Почти уверен, что ты всё равно ничего не понимаешь. Но я не могу сказать тебе больше». Кихён сжимает в одной руке мусорный пакет, в другой — ключи, наперевес через плечо — почти пустая сумка, и в последний раз оглядывает помещение. В светлой студии стало ещё просторнее, чем было, ещё более… пусто. Как-то не по себе. Быстро отворачивается, не давая себе слабину, и старается отбросить эти мысли, проглотить слёзы. Выходит. Щёлкает дверным замком. Прячет ключ под коврик. Он сюда уже не вернётся, а значит, и ключ ему больше не нужен.

«Мы бы всё преодолели, если бы ты мне рассказал. Зачем ты ушёл? Я не виню тебя, но… мы бы могли найти решение. Мы бы подали заявление в полицию, уехали в другой город, страну. Зачем же ты так, Кихён-и? Мы бы обязательно нашли выход и продолжили бы жить счастливо, а теперь я скучаю по тебе так невыносимо, как даже наркоман не скучает по дозе».

На улице рано стемнело. Хосок сидит в офисе, сгорбившись над бумагами, и уже нетерпеливо поглядывает на часы в ожидании времени, когда он сможет плюнуть на всё, схватить свою сумку и рвануть домой. Офисная работа — отстой, и больше, чем об экономическом образовании, он жалеет разве что о том, что пропустил днём обед, ведь теперь его желудок, кажется начал есть сам себя. Но дома ждёт Кихён, который, он уверен, приготовил вкуснейший ужин, как и обычно, а потом они уютно устроятся на кровати в объятиях друг друга и будут рассказывать всякие глупости о том, как у кого прошел день, после чего плавно перейдут к более интересному занятию… Из размышлений Хосока вырывает необычайно резкий звонок мобильного. «Странно». Номер не определился. — Алло? — Здравствуйте, это вы некий «Мой Хосок-и»? Ваш номер указан в списке быстрого набора…

«Когда мне позвонили, я просто не мог поверить своим ушам. Сначала я был спокоен. Потом сердце застучало в ушах. Потом я уже вообще ничего не слышал и уронил телефон, потому что руки дрожали так сильно… Представляешь, Кихён-и, у меня никогда в жизни руки не дрожали, разве что от мороза, а тут… Я плохо помню, что происходило дальше в тот день».

Кихён торопится. Практически бежит. От прошлой жизни, от себя, от некогда своей квартиры, от своих вещей, от Хосока, от всего. Сбивает пешеходов на своем пути и совершенно этого не замечает. Люди обеспокоенно оглядываются, но в принципе — чужие проблемы не их дело, поэтому все со спокойной душой возвращаются к своим делам. Кихён торопится. А люди направляются по своим делам. Всем, в общем-то, нет дела до других. Пока визг колёс по гладкому асфальту, отчаянный вопль сигнала машины и глухой удар обо что-то податливое и следующий за этим хруст не выводят людей из транса. Синяя иномарка, наконец, тормозит. Бессознательное тело молодого парнишки распласталось на расстоянии нескольких метров от неё на влажно мерцающем после вечернего дождя асфальте с неестественно вывернутыми конечностями. Из пробитого черепа угрожающей чернотой расплывается по асфальту кровь. «Просто береги себя, пожалуйста, сохраняй осторожность. Я всегда буду любить тебя. Прости меня. Прощай, Хосок»

«Я до сих пор не верю, что тебя больше нет. Кажется, что ты просто ушёл опять за какими-то художественными материалами, или делать фотографии вечернего Сеула, или встретиться с друзьями, или прогуляться в одиночестве, что угодно, и вот-вот уже вернёшься домой. В душе у меня пусто и никогда не заживает, не становится легче. Ни когда я сплю, ни когда я работаю, ни когда… Никогда. Я бы всё отдал, чтобы вернуть тебя. Но всё, что я могу делать, это писать тебе это письмо. Уверен, первое в череде миллиона. Но я бессилен. Я никогда не скажу тебе «прощай», Кихён-и. Не скажу. И я очень жду нашей встречи. Надеюсь, и ты тоже».